Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

Тишина была долгой, на три удара сердца. Потом Дизель сказал: «Адрес». Ни «что случилось», ни «ты серьезно», ни «может в полицию», а одно слово – адрес, потому что 15 лет службы учат не задавать лишних вопросов.

Я назвал промзону на окраине города, старую автобазу на Промышленной улице, бокс номер 14. «Через час», – сказал Дизель и отключился. Я набрал второй номер.

Это был Андрей Луговой, позывной Лось. Бывший водитель бронетранспортера, после службы дальнобойщик, длинный, нескладный, с вечной ухмылкой на лице. Человек с руками, которые могли свернуть баранку в бараний рог.

Лось ответил сразу: «Караванище, ты живой? Мне сказали, ты в командировке до мая». «Я в городе, автобаза Промышленная, бокс 14, бери свой тяжелый вездеход и все железо, что найдешь».

«Принял», – ответил Лось, и я услышал, как на его стороне скрипнула кровать и зашуршала одежда. Он уже одевался. Третий номер принадлежал Виталию Черенкову, позывной Череп.

Он был самым тихим из нас, самым странным и самым опасным. Бывший водитель разведроты, человек, который мог управлять любой техникой, и который после службы стал автомехаником в частном гараже. Череп не поднимал трубку, я звонил четыре раза, и четыре раза слушал длинные гудки.

На пятый раз пришло сообщение: «Еду, сорок минут». Без вопросов, без объяснений. Он даже не спросил, куда, потому что Череп всегда знал больше, чем показывал.

Я перегнал грузовик на автобазу. Ключ лежал там, где лежал всегда – под треснувшей бетонной плитой у ворот. Мы с парнями держали этот бокс как перевалочный пункт еще с давних пор.

Мы нуждались в месте, где можно было просто сесть, выпить, помолчать и не объяснять гражданским, почему ты вздрагиваешь от громкого звука. Внутри пахло сыростью, машинным маслом и старой резиной. Я зажег голую лампочку на проводе, которая бросала по стенам кривые тени.

Верстак, два табурета, армейский ящик и полка с инструментами — все как десять лет назад. Я сел на ящик и стал ждать. Ожидание было хуже пытки, каждая минута отнимала у мамы кусок жизни.

Двадцать часов без инсулина, двадцать один, двадцать два. Я знал, что такое диабетический криз, потому что однажды видел, как маму увозили на скорой после пропущенного укола. Белые губы, холодный пот, судороги, бессвязная речь.

Тогда врачи успели. Сейчас рядом с ней не было врачей. Рядом с ней был человек с пистолетом, который плевать хотел на ее сахар и ее жизнь.

Дизель приехал первым ровно через пятьдесят три минуты. Я слышал, как за воротами чихнул и заглох двигатель его фургона, потом хлопнула дверь. В бокс вошел человек, при виде которого любой разумный противник предпочел бы отступить без боя.

Женька Дорохов был на голову ниже меня, но вдвое шире. Короткая бычья шея, плечи, в которые не пролезешь в стандартную дверь, борода с проседью. И глаза, темные, тяжелые, как дульные срезы двустволки.

От него пахло цементной пылью, табаком и чем-то железным, то ли кровью, то ли ржавчиной. Он увидел меня, остановился на секунду, словно сканируя, потом шагнул вперед и молча обнял. У меня затрещали ребра, и я почувствовал его сердце через куртку.

Оно билось ровно и мощно, как двигатель того самого топливозаправщика, на котором он когда-то ездил. «Живой!» – выдохнул он мне в ухо. «Сукин ты сын, Караван, живой!»

Лось прикатил через десять минут после Дизеля. Его старый армейский вездеход, восстановленный собственными руками, зарычал за воротами как медведь, которого разбудили не в сезон. Он поднялся в бокс, стукнувшись головой о притолоку, и оглядел нас.

«Ну и рожи у вас, братцы, как на похоронах!» — воскликнул он. Он не знал, насколько был близок к правде. Последним бесшумно, как всегда, появился Череп.

Я не слышал ни мотора, ни шагов, просто в какой-то момент он уже стоял у верстака. Он был худой, жилистый, в черной ветровке и с холщовой сумкой через плечо. Его глаза, бесцветные и быстрые, смотрели на пространство, отмечая выходы, углы, потенциальные укрытия.

Это была привычка разведчика, которая никогда не отпускает. Он кивнул мне, кивнул Дизелю, кивнул Лосю, не сказав ни одного лишнего слова. Четверо, мы были в сборе.

Я посмотрел на них, на своих братьев, и в горле встал ком. Они приехали среди ночи, не зная зачем, бросив сон, семьи, работу. Приехали, потому что я позвал.

Но времени на сантименты не было. У мамы оставалось по моим расчетам не больше четырех часов. «Слушайте», — начал я, и голос мой стал другим, жестким, командирским.

Тем самым голосом, которым я командовал колонной на марше, когда от моих слов зависело, проедем мы через засаду или ляжем на обочине. Я рассказал все, от начала до конца, от вызова Рыжова до вскрытого гроба и фотографии матери. Я не щадил себя, не приукрашивал и не оправдывался.

Я сказал, что вез наркоту под государственным флагом и что мои отпечатки на пакетах с героином. Я рассказал, что Марат дал мне время до утра и что мама умрет без инсулина раньше, чем зайдет солнце. Когда я закончил, в боксе висела тишина, от которой звенело в ушах…