Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

— перебил я.

«Нет, окно с решёткой, первый этаж, правая сторона дома, штора задёрнута. Она там, Караван, она жива». Жива — это слово вошло в меня, как первый глоток воздуха после контузии.

Жива, но ненадолго. Я посмотрел на часы: 5.30 утра. По моим расчётам, с момента последнего укола прошло около 22 часов.

У нас оставалось два, может, три часа. Потом кома, потом смерть. «Подъезд один», — продолжал Череп, расстилая на верстаке обрывок упаковочной бумаги и рисуя схему огрызком карандаша.

«Грунтовка от шоссе через лес, 400 метров, потом поворот налево вдоль озера и дом в конце тупика. С тыла лес, густой подлесок, метров пятьдесят до забора. Соседний участок слева заброшен, забор повален, можно подойти вплотную».

«Справа овраг, за ним болото. Уйти с дачи можно только по грунтовке на шоссе, другого выезда нет». Я смотрел на схему, и мой мозг, натренированный годами вождения колонн, начал собирать картину.

Одна дорога — это и слабость, и сила. Слабость, потому что нам тоже только один путь захода. Но сила, потому что если мы перекроем эту дорогу, крысы из норы не выскочат.

«План», — сказал я, и все трое подняли на меня глаза. «Работаем тем, что умеем, мы водители, и наше оружие – машины. Дизель, ты берешь мой тягач и перекрываешь грунтовку на выезде к шоссе».

«Ставишь машину поперек, ни один внедорожник не протиснется, чтобы уехать, не протаранив. Лось, ты на вездеходе заходишь с тыла, через лес, через заброшенный участок. Профнастил два метра для тяжелой техники – это как туалетная бумага для бульдозера».

«Ты выносишь забор с тыльной стороны и паркуешься во дворе, перекрывая выход к внедорожнику. Череп включает глушилку из фургона, который оставляет на дороге у дома. Связь ложится в радиусе ста метров, не позвонить, не вызвать подмогу».

«А я захожу пешком через соседний участок и вхожу в дом». «С монтировкой против двух стволов?» – спросил Лось, и в его голосе не было иронии, только уточнение. «С внезапностью», – ответил я.

«Когда вездеход вынесет забор, грохот будет такой, что они на десять секунд потеряют ориентацию. Десять секунд – это вечность для человека, который умеет ими пользоваться. Я буду у двери в момент удара, пока они поворачивают головы на шум, я захожу с фронта».

«А если не выйдет?» – тихо спросил Череп. «А если дойдут до матери?» Я посмотрел ему в глаза.

«Тогда я убью их. Монтировкой, домкратом, голыми руками, мне без разницы. Но до матери они не дойдут, потому что я буду между ними и ней».

Тишина. Потом Дизель поднял свою монтировку, положил ее на плечо и сказал: «Колонна к маршу готова!» Лось встал, хрустнув коленями, и кивнул.

Череп молча закинул сумку на плечо. Мы вышли из бокса. На востоке небо начинало сереть, и первые птицы пробовали голос.

Через пятнадцать километров ждала моя мать, привязанная к стулу в чужом доме с двумя вооруженными ублюдками за стеной. А через пятнадцать минут на эту дачу обрушатся четыре грузовика и четыре человека. Люди, у которых нет оружия, но есть кое-что пострашнее любого автомата.

У нас есть причина. Колонна шла молча. Четыре машины в предрассветных сумерках, без фар, без габаритов, по пустому шоссе, как четыре тени, скользящие над асфальтом.

Впереди мой тяжелый тягач, за ним фургон Черепа с глушилкой в кузове. Потом вездеход Лося и замыкающим строительный микроавтобус Дизеля. Он был гружен мешками с цементом для веса и убедительности, на случай, если кто-то спросит, зачем строительная машина едет на дачу в шесть утра.

Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят, как я приказал. Мы ехали так, как ездили сотни раз на службе, в колонне, след в след, чувствуя друг друга. Без рации и без слов, потому что пятнадцать лет в одной упряжке дают связь, которую не обеспечит никакая электроника.

Я сжимал руль и считал минуты. Пятнадцать километров – это пятнадцать минут на шестидесяти, плюс четыреста метров по грунтовке от шоссе до поселка, плюс время на развертывание. Итого двадцать минут, которые отделяли мою мать от спасения или от смерти.

Небо на востоке наливалось серым, и я видел, как по обочинам тянутся поля, черные от весенней влаги, с клочьями тумана в низинах. Мир просыпался, и ему не было дела до четырех грузовиков с четырьмя мужиками, которые ехали убивать или умирать. Я думал о маме.

О том, как она сидит сейчас в чужой комнате, привязанная к стулу скотчем, и чувствует, как сахар в крови ползет вверх. Как сохнут губы, как мутнеет сознание. Она медсестра с тридцатилетним стажем и знает, что с ней происходит, лучше любого врача.

Это знание, наверное, страшнее всего — знать, что ты умираешь, и считать часы. Я ударил кулаком по рулю и зарычал сквозь зубы. Потому что рычать было можно, а плакать нет…