Встреча с дочерью лесника с самого начала сложилась совсем иначе, чем рассчитывали её участники

В памяти возникла давняя апрельская прогулка. Долгая зима ещё не уступила овраги и низины, где лежал снег, зато на освещённых местах уже поднималась первая трава. По знакомой тропинке шёл Павел Иванович Коваль, потомственный лесник, а рядом с ним — восьмилетняя Марина. То она забегала вперёд, то отставала ради цветка или птичьего голоса. Отец слушал её непрерывную болтовню и не мешал разглядывать всё, что попадалось по дороге.

Вокруг менялся привычный уклад жизни. Старые порядки сталкивались с новыми, законы сменялись так поспешно, что к ним не успевали привыкнуть. Павел большую часть жизни провёл на лесных тропах. В свои сорок два года он оставался статным, крепким, жилистым мужчиной. Солнце золотило его густую тёмно-русую бороду, в которой появились первые серебристые волоски. В твёрдой походке чувствовалась уверенность человека, для которого эти места давно стали родными.

Марина перепрыгнула ручей и задержалась над прозрачной водой. В ней отражались облака, а между камнями метались мальки. Девочка опустила пальцы в ледяной поток, дразня рыбок, и спросила:

— Пап, медведь, когда весной проснётся, правда злой? Потому что голодный?

— Правда. Поэтому мы с тобой и выбираем знакомые места, да ходим при свете дня.

Павел поправил ружейный ремень. Привычная тяжесть на плече давала чувство защищённости: в лесной глубине оружие носили не только ради охоты. Марина вынула из воды озябшую руку, сорвала молодой берёзовый листок и растёрла его, вдыхая терпкую свежесть.

— А волки тоже весной злые становятся?

Отец не сразу ответил. Присев на поваленный ствол, он отпил воды из фляжки.

— Волк осторожен в любое время. Нельзя его мерить нашим «добрый» или «злой». У него собственный закон. Люди раньше понимали это, уважали зверя. Считали, что в нём лесной дух живёт. Потом стали забывать, вот и разладились отношения с серыми соседями.

Марина задумалась, нахмурив светлые брови, но её внимание уже отвлекла сойка над поляной. Вдруг девочка вскрикнула и показала в молодой осинник:

— Папа, там лежит кто-то! Смотри, вон там!

От тропинки до указанного места было метров двадцать. Павел снял ружьё и жестом остановил дочь. Охота в заповеднике была запрещена, но для браконьеров, особенно приезжих, запреты мало значили.

— Жди здесь. Пока не вернусь, с места ни шагу.

— Но я же…

— Марина, я сказал. Там может быть опасно.

Он осторожно раздвинул тонкие ветви. Возле упавшей сосны лежала волчица. Серебристая шерсть намокла от талого снега; в боку виднелась огнестрельная рана. Мать была мертва, а возле неё, прижимаясь к остывшему телу, скулил совсем крохотный детёныш. По величине его легко было принять за щенка.

— Опять вы, изверги… — выдохнул Павел.

Для Павла ответ был очевиден: снова Витя Чёрный со своими людьми. Их знали по незаконным охотам и вырубкам; о торговле оружием тоже поговаривали, хотя это оставалось слухами. Убивали они не от нужды. Сама охота была развлечением, и после неё могли бросить тушу, даже не забрав шкуру. Беременную самку считали особенно желанным трофеем. Глядя на мёртвую волчицу и детёныша, лесник снова чувствовал ту бессильную злость, которую вызывала такая забава.

Главаря он помнил ещё школьником. Тогда никакого Чёрного не существовало: был Виктор Черненко, сын председателя местного хозяйства, учившийся на пару классов старше. Полноватый, вечно чем-то недовольный, охочий до драк и задирок. В девяностые он уехал в город, а вернулся человеком, которому прежнего имени словно стало мало. Деньги, охрана, новая кличка — всё вместе напоминало плохой фильм о бандитах. Только лесу приходилось расплачиваться по-настоящему.

— Можно мне посмотреть? Папа, что там?

Марина всё-таки подошла. Стоя у него за спиной, она привстала на цыпочки и увидела лежавшую волчицу.

— Она не живая?

— Её убили, дочка.

Девочка не решалась приблизиться. Потом взгляд перешёл на маленький серый комочек.

— А этот? Он тоже погибнет?

Павел сжал кулаки, прежде чем ответить. Детёнышу требовалось материнское молоко. Без него оставались голод или другой хищник, и лесник не стал утешать дочь неправдой.

— Наверное. Самому ему ещё не прожить.

— Тогда возьмём его! Пожалуйста, папа. Я сама буду ухаживать. Кормить, гулять с ним, всё сама. Обещаю!

— Ты понимаешь, кого просишь забрать? Не котёнка. Он вырастет волком.

Марина слушала предупреждение, уже опускаясь возле волчонка. Осторожно провела ладонью по маленькой голове. Он не пытался отползти, не сопротивлялся: от голода и страха совсем обессилел и только жалобно скулил, прижимаясь к матери. Девочка снова сложила ладони перед отцом, прося разрешения забрать его. В её обещаниях не было расчёта на будущего хищника — она видела того, кто сейчас нуждался в ней.

Павел колебался. Всё, что он знал о волках, говорило против этой затеи. Можно выкормить зверя, приучить к дому, но нельзя заменить ему природу человеческой привязанностью. Она всё равно однажды потребует своего. Лесник понимал и дочь: беспомощность малыша была у них перед глазами, а будущие трудности ещё оставались далеко. Он посмотрел на волчицу, на прижавшегося к ней детёныша. Отказать означало уйти и оставить его здесь. Именно этого Павел сделать не мог.

— Заберём, — сказал он наконец. — Только сначала похороним волчицу. Нехорошо так бросать.

— Как Кнопку прошлой зимой? — серьёзно уточнила Марина, вспомнив их старую дворнягу.

— Да. Найдём место, где солнце бывает.

Лопату Павел не брал: собирался недолго пройтись с дочерью, а не задерживаться на такую работу. Теперь приходилось обходиться охотничьим ножом. Он подрезал дёрн и снимал его пластами, всё глубже освобождая землю под старой сосной. Марина помогала тем, что было ей по силам. Отгребала рыхлую почву руками, выбирала попадавшиеся камни и корни, отбрасывала их в сторону. Так, вдвоём, они подготовили яму и бережно опустили туда убитую волчицу.

Над могилой Павел перекрестился. Его негромкие слова были обращены к Богу: он просил покоя для невинно убитой волчицы.

— Господи, прими её душу. Пусть найдёт она покой на твоих небесных лугах, где больше не будет ни боли, ни страдания.

Но одной привычной молитвой лесник не ограничился. Следом прозвучали другие слова, которым его когда-то научил дед. В церкви так не говорили: здесь, над лесной могилой, Павел обращался к земле и к духу, хранящему чащу.

— Земля, прими своё дитя. Дух леса, не оставь её род, сохрани его.

Марина стояла рядом тихая, серьёзная. В её жизни старые лесные обычаи соседствовали с привычной верой, древнее — с современным. Поэтому она не удивлялась тому, как отцовская молитва соединилась с обращением к земле. Для неё это было естественно.

Она бросила в могилу горсть земли и положила сверху можжевеловую веточку. Отец учил, что так духам легче найти дорогу. Потом волчонка завернули в его куртку, и Марина прижала свёрток к груди. Скулёж затих, сменившись едва слышным посапыванием.

У малыша только-только открылись глаза, шерсть оставалась мягкой, почти кошачьей. Зато широкие лапы и тяжёлая головка уже обещали крупного зверя. Особенно выделялся окрас: светлый серый мех отливал серебром, что в этих местах встречалось редко.

— А звать его как будем?

— Тебе и выбирать, — ответил Павел. — Ты ведь его себе выпросила.

Марина некоторое время рассматривала свёрток.

— Серебряный! Он совсем как дед Василий из деревни, такой же серебристый.

Отец рассмеялся, принял имя, но следом снова заговорил серьёзно:

— Одно помни. Это живой зверь, не игрушка. Побудет у нас столько, сколько захочет сам, а потом лес его заберёт. Удерживать нельзя.

Марина кивнула с той полной, несомневающейся серьёзностью, с какой дети принимают самое важное.

— Понимаю, папа. Пусть только живёт…