Встреча с дочерью лесника с самого начала сложилась совсем иначе, чем рассчитывали её участники

Дома выяснилось, как мало одного решения спасти. Первые дни Серебряный отказывался от еды, и Павел начал опасаться, что помощь не успеет удержать в нём жизнь. Упрямство Марины не ослабевало. Из районной аптеки отец привёз пипетку; теперь девочка терпеливо капала молоко в крошечную пасть, стараясь накормить хотя бы так. Затем подолгу, иногда часами, осторожно массировала живот, помогая пищеварению. Она выполняла обещанную работу без прежней беспечности: каждое кормление отзывалось тревогой за маленького зверя.

Одной еды ему было мало. Марина клала волчонка рядом с собой в постель, согревала собственным телом. Тепло, молоко, терпеливые прикосновения — в этом теперь заключалась её забота. Но малыш оставался слабым, словно не мог откликнуться на все усилия. Девочка не сдавалась, а Павел видел, что её настойчивости пока недостаточно: детёныш угасал, и лесник боялся, что спасти его не удастся.

К вечеру второго дня Марина совсем встревожилась:

— Папа, он холодный. И почти не поел…

Павел посмотрел на волчонка. Редкое неглубокое дыхание, никакого отклика на прикосновение — причин для спокойствия не было. Лесник снял рубашку, завернул в неё детёныша и показал дочери, как держать свёрток у самой груди.

— Попробуем так. Пусть чувствует твоё тепло, словно возле матери лежит.

Марина принялась покачивать его, будто младенца. Отец вдруг добавил:

— И спой ему что-нибудь.

— Что же я ему спою?

— Колыбельную. Какую знаешь. Волчата ещё до рождения материнский голос слышат, им это нужно.

Девочка запела тихонько, стараясь не потревожить свёрток. Эту песню когда-то пела ей мама. Павел слушал и не мог избавиться от комка в горле: в голосе, в том, как дочь склонилась над малышом, проступала Ольга. Сходство было таким сильным, что на мгновение стало трудно дышать.

На третий день Марина встретила отца, вернувшегося с обхода, радостным криком. Серебряный проглотил хлеб, размоченный в молоке, и даже облизнул её пальцы. Девочке хотелось, чтобы папа сам убедился: теперь он ест, наконец ест!

— Значит, выкарабкается, — сказал Павел. — Хорошо ты с ним справилась, дочка. Лёгкая у тебя рука.

Однако удачное кормление не отменило ежедневных хлопот. В кухне поставили коробку со старыми тряпками, и сначала вся жизнь маленького хищника помещалась в ней. Затем он осмелился выбраться. Неуверенные шаги сменились всё более дальними вылазками, а к концу первого месяца Серебряный уже бегал по комнатам. Марина делала ему игрушки из верёвок. Во дворе волчонок гонялся за кузнечиками, пробуя охотиться на всё, что двигалось и могло от него ускользнуть.

Осенью девочка пошла в третий класс. Старый отцовский внедорожник каждое утро отвозил её к школе и вечером привозил обратно. Если работа задерживала Павла, за Мариной присматривала Лидия Андреевна: ворчала для порядка, а любила её крепко. Жизнь складывалась из уроков, отцовских обходов и возвращений в дом, где ждал необычный воспитанник.

В нём всё меньше оставалось округлого неуклюжего малыша. Он вытянулся, стал поджарым, настороженным. Радость при появлении девочки никуда не исчезла, но теперь выражалась иначе: Серебряный встречал её степенно, словно сперва удостоверялся, что с ней ничего не случилось. Дикая осторожность постепенно брала верх над щенячьей беззаботностью.

Однажды Павел заметил, как аккуратно зверь обогнул луковые грядки. Прежде тот пронёсся бы прямо по ним.

— Соображать начал, — сказал лесник. — День ото дня умнее.

— Я же его учу! Хочешь, покажу?

Марина подозвала волчонка и велела сесть. Серебряный опустился на задние лапы, не отводя от неё взгляда. На просьбу дать лапу поднял правую переднюю. Девочка сияла, а Павел с удивлением качал головой.

— Хоть в цирке выступай. Только за этими фокусами не забудь, кто перед тобой.

Марина кивала, не спорила с отцовским предупреждением. Но согласие оставалось внешним. Она видела перед собой Серебряного, который садился по её слову и протягивал лапу, а не будущую опасность. Разве её друг может стать тем злым зверем, о котором приходится тревожиться? Девочке казалось, что он особенный и всегда останется рядом таким же верным. Знание отца и детская уверенность не сходились: Павел понимал силу природного зова, Марина верила привязанности, которую ощущала каждый день. Принять, что обе вещи могут существовать одновременно, её сердце пока отказывалось.

Когда ему исполнился год, предупреждения перестали быть разговором о далёком будущем. Почти взрослый волк, широкогрудый, с сильными лапами, всё чаще уходил в лес до вечера. Возвращался грязным, иногда испачканным кровью. Павел понимал: кровь чужая.

Сначала у кого-то в деревне исчезли две курицы. Наутро к леснику прибежал сосед, бывший тракторист Фёдор Григорьевич, и с порога закричал:

— Павел Иванович, твой волк моего кота загрыз! Я видел, своими глазами видел!

Того дня Коваль давно боялся. Любовь дочери не могла изменить сущность зверя, а соседская живность не переставала быть для него добычей. Вечером отец долго разговаривал с Мариной. Девочка плакала, не соглашалась сердцем, хотя разумом уже понимала, к чему он ведёт.

— Пока мы можем его отпустить, надо отпускать. Иначе люди убьют. Он ведь и дальше будет охотиться на их животных. А запереть его — что птицу посадить в клетку. От тоски пропадёт.

— Но мы же спасли его, папа… Он мой друг. Как я без него?

— Потому и нужно снова спасать. От людей, да и от него самого. Жить ему положено с волками, в лесу.

На следующий день Павел увёл Серебряного на тридцать километров от деревни. По лесной дороге шёл внедорожник, рядом бежал волк. Иногда он обгонял машину, исчезал за стволами и снова возвращался, словно проверял, не слишком ли оторвался. Лесник остановился на просторной поляне возле скалистого холма.

— Здесь зверья много, людей почти нет, — говорил он, будто спутник понимал каждое слово. — Дальше тебе без меня.

Серебряный стоял в нескольких метрах, втягивая непривычные запахи. Павел вынес мешок с мясом и положил на землю: на первое время, а после придётся самому. Волк даже не шагнул к угощению. Только смотрел янтарными глазами, и от этого взгляда оставлять его становилось ещё тяжелее.

— Ступай! — крикнул Павел и резко взмахнул руками. — В лес уходи!

Зверь отскочил, но остался на поляне. Тогда лесник достал ружьё. Выстрел в воздух отозвался длинным эхом. Серебряный вздрогнул и стремительно исчез в чаще. Павел ещё долго глядел ему вслед, прежде чем сесть за руль. На душе было тяжело, хотя правильность решения он понимал.

Марина ждала на крыльце. Бледное лицо, красные от слёз глаза — отец увидел всё сразу. Увидела и она, что вернулся он один. Молча кивнула и ушла к себе. Вечером не села ужинать, даже к чаю не вышла, хотя Павел испёк любимые открытые пирожки с картошкой.

Перед сном он заглянул в комнату.

— Ему так лучше. Теперь у него будет настоящая волчья жизнь.

— Я понимаю. Только скучать буду очень.

— И я буду скучать, Маринка. Хороший волк у нас вырос…