Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть

— По делу.

Весь день я просидела дома. Гришка метался из угла в угол: то пытался читать, то чистил сапоги, то возился с поленницей. Но за калитку не вышел — как обещал.

Я стирала белье. Терла его о доску, выкручивала, развешивала на веревке. Руки работали сами, а голова была совсем в другом месте.

К полудню по поселку пополз новый слух — обрывочный, непонятный. Савелий Петрович ходил к Артему Палычу. Потом к Пелагее. Потом снова в контору. Я узнала это от Веры. Она сама подбежала к моей калитке, запыхавшись.

— Марфа, ты слышала? Управляющий чего-то по дворам ходит. Артем Палыч с утра из конторы не выходит. И Пелагею, говорят, туда звали.

Я встряхнула простыню и перекинула через веревку. Ничего не ответила.

Вера постояла, покачала головой и ушла.

Что было в конторе и по дворам, я узнала не сразу. Потом, кусками, от разных людей. А позже Савелий Петрович сам рассказал мне, когда всё уже улеглось. Сейчас я передам так, как оно было.

После того как мы нашли топор, Савелий Петрович запер сарай и пошел к Артему Палычу.

Тот сидел в избе и завтракал. Перед ним стояла тарелка каши. Когда управляющий вошел и сел напротив, Артем Палыч не удивился. Может, ждал.

— Палыч, — сказал Савелий Петрович, — топор вернулся.

Артем Палыч поставил ложку. Каша в тарелке остывала.

— Как вернулся?

— Лежит на верстаке. Новый, тот самый. Ночью кто-то положил обратно. Замок цел.

Он смотрел на кладовщика внимательно.

— Значит, ключ у этого человека был. Или ты его давал?

Артем Палыч молчал.

Савелий Петрович не торопил.

— Палыч, я не следователь. Но скажи мне одну вещь. Где у тебя лежит ключ от сарая?

— В столе, — наконец сказал Артем Палыч. — В сенях. В ящике.

— А сени у тебя запираются?

Кладовщик опустил глаза.

— Нет.

— Вот. Не запираются. И кто туда ходит, кроме тебя?

Артем Палыч ничего не ответил.

Савелий Петрович поднялся, надел кепку.

— Я тебя не для бумаги спрашиваю. Я хочу, чтобы ты сам решил, что тебе дороже — место или совесть. Потому что если я буду копать дальше, а я буду, всплывет не только тот, кто взял. Всплывет и тот, кто позволил.

Он вышел. А Артем Палыч остался за столом перед остывшей кашей.

К Пелагее Савелий Петрович пришел примерно через час. Она открыла бодро, даже слишком бодро. Но глаза у нее бегали.

— Здравствуй, Савелий Петрович. Чаю?

— Не надо. Я на минуту. Федька дома?

Пелагея побледнела не сильно, но человек внимательный заметил бы. А Савелий Петрович уже был внимателен.

— В огороде он. А зачем?

— Позови.

— Если это из-за топора, так, может, Павел сам его вернул. Совесть, видать, замучила. Люди говорят.

— Какие люди, Пелагея?

— Ну… бабы у колодца.

— Бабы у колодца ночью к сараю не ходят. А тот, кто нес топор, ходит. И я знаю, с какой стороны он шел. Позови Федьку.

— Он ребенок, Савелий Петрович.

— Позови. Не заставляй просить второй раз.

Пелагея позвала. Федька пришел с огорода, в грязных штанах, с лопатой в руках. Поставил лопату у крыльца, увидел управляющего и застыл.

Савелий Петрович долго смотрел на него.

— Садись.

Федька сел на ступеньку. Пелагея стояла рядом, руки у нее висели по бокам, как чужие.

— Федя, — сказал Савелий Петрович. — Топор нашелся. В сарае. На верстаке. Ночью кто-то его туда положил. Ключ от сарая лежал у Артема Палыча в незапертых сенях. Ты часто к нему заходишь?

Федька молчал. Рот у него дернулся, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли.

— Федя, я свой человек. Пока свой. Но если я сейчас от тебя ничего не услышу, придут чужие. И тогда будет уже не разговор, а бумага.

Пелагея шагнула вперед.

— Савелий Петрович, он же мальчик. Он ничего не знает. Это всё болтовня, а Павел…

— Пелагея.

Он не повысил голос. Наоборот, сказал тише, и от этого стало холоднее.

— Помолчи. Сейчас не твоя очередь.

Федька сидел на ступеньке. Потом, как рассказывал Савелий Петрович, начал качаться вперед-назад, будто маятник. И заплакал.

Не громко, не по-маленькому. Слезы просто потекли по грязным щекам, а он вытирал их кулаком и размазывал землю.

— Я не хотел, — сказал он. — Я думал, никто не заметит. Овес нужен был. У нас кончился, корову кормить нечем. Я его в ту же ночь домой перетаскал. Мать в ларь ссыпала. А топор хотел на базар передать. Дядька обещал продать. Потом испугался. Мать сказала: топор верни, пока не поздно. А овес уже не вернешь. Половину скормили.

Пелагея побелела.

— Федя, замолчи.

Но Федька уже не мог остановиться.

— Я ключ у Палыча взял. Из сеней. Он всегда в ящике лежит, на столе. Я туда сто раз ходил. К нему все ходят. Открыл, взял, закрыл. Утром положил ключ обратно. А потом мама сказала молчать. Сказала: скажут на приезжих и забудется.

Он замолчал и вытер лицо рукавом.

Савелий Петрович некоторое время сидел рядом и тоже молчал. Потом поднялся.

— Пелагея, ты знала?