Я долго верила объяснениям мужа, но одна запись показала, что дело было совсем не в усталости

— Абсолютно.

Он убрал фото.

— Его зовут Виктор. У него уже была судимость за вымогательство.

Я похолодела. До этого я еще пыталась держаться за мысль, что всё ограничивалось шантажом и документами. Но человек с таким прошлым у моей запертой комнаты означал, что опасность была ближе и страшнее, чем я позволяла себе представить.

Перед уходом Андрей Валерьевич сказал:

— В ближайшие дни не ходите одна. Вообще. Даже в магазин.

— Они могут что-то сделать?

Он посмотрел в сторону окна.

— Лучше перестраховаться.

Это «лучше перестраховаться» прозвучало хуже прямого ответа.

В тот вечер я всё-таки вернулась к родителям. Мама обняла меня на пороге и долго не отпускала. Она заметно похудела за эти дни, будто болезнь прошла по ней, хотя болела я. Отец сидел в гостиной, хмурый, с пепельницей на столе. Раньше он почти не курил, а теперь одна сигарета сменяла другую.

— Он тебя бил? — спросил отец первым делом.

— Нет.

Он долго смотрел в пол.

— Когда ты сказала, что выходишь за него, мне уже тогда их семья не понравилась.

Я подняла голову.

— Папа, ты что-то знал?

— Не знал. Чувствовал. У отца его слишком скользкий взгляд. Говорит мягко, а сам будто всё время считает, кто сколько стоит.

Я села рядом. В памяти начали всплывать знаки, которые я раньше не хотела замечать. Кирилл никогда не обсуждал со мной деньги семьи. Имущество его родителей оставалось за закрытыми дверями. Павел Миронович был вежлив, но никогда не подпускал меня по-настоящему близко. Он не принимал меня как дочь. Он наблюдал. А я называла это сдержанностью.

Ночью я услышала, как мама плачет на балконе. Вышла и увидела отца рядом с ней. Он держал ее за плечо, но смотрел в темноту так, будто был готов прямо сейчас идти искать виновных голыми руками.

— Может, нам уехать? — спросила мама. — Мне страшно, Дарина.

Я обняла ее.

— Следствие всё контролирует.

Я сказала это уверенно, но сама себе не поверила.

Около часа ночи пришло письмо на электронную почту. Без темы. Во вложении был видеофайл. Я сидела на кровати, уставившись на экран, и несколько минут не решалась нажать. Потом всё-таки открыла.

Камера была скрытая, изображение дрожало. Коридор в доме родителей Кирилла. Сам Кирилл стоял напротив Виктора.

— После этого дела ты исчезаешь, — говорил мой муж. — Понял?

Виктор усмехнулся.

— Испугался?

— Я серьезно.

— Поздно. Когда деньги брал, не был таким правильным.

У меня перехватило дыхание.

Виктор закурил и продолжил:

— За каждый участок тебе хорошо платили. А теперь совесть проснулась?

Лицо у меня онемело. Значит, Кирилл был не просто слабым сыном, которого отец запугал. Он получал деньги.

Видео длилось недолго. В конце Виктор сказал фразу, после которой внутри стало пусто:

— Дарина не первая.

Запись оборвалась.

Я сидела, не двигаясь. Слез не было. Иногда боль переходит такую границу, за которой тело перестает реагировать. Ты просто смотришь перед собой и понимаешь: прежняя жизнь исчезла окончательно.

Через минуту пришло новое сообщение с того же адреса:

«Хотите узнать правду о Кирилле?»

Я ответила сразу:

«Кто вы?»

Ответа не последовало.

Утром я передала видео Андрею Валерьевичу. Он посмотрел запись дважды. Потом выключил звук и некоторое время сидел молча, сцепив руки.

— Вы кому-нибудь отправляли файл?

— Нет.

— Пока никому не пересылайте. Это важно.

— Кирилла арестуют?

Он медленно выдохнул.

— Сейчас его отец пытается забрать основную ответственность на себя. Но это видео показывает, что ваш муж знал больше, чем утверждает.

Я сжала пальцы.

— Виктор сказал, что я не первая. Что это значит?

Взгляд следователя потяжелел.

— Мы нашли еще трех женщин.

Я застыла.

Еще три.

Значит, всё началось не со мной. Значит, эта комната, эти супы, эти документы, эти записи существовали давно. Я вышла из управления под сильный дождь и долго стояла под козырьком, не в силах сделать шаг. Только тогда я поняла: передо мной была не одна испорченная семья. Это была целая яма, прикрытая приличным фасадом.

После этой новости я почти перестала спать. Это была не обычная бессонница, когда ворочаешься и считаешь часы. Стоило закрыть глаза, я слышала щелчок замка. Видела руку у воротника. Слышала шепот за дверью. Иногда просыпалась в четыре утра от собственного дыхания, будто бежала. Руки дрожали так сильно, что я не могла взять стакан воды.

Мама варила успокаивающие травы, ставила рядом теплое молоко, уговаривала обратиться к врачу. Отец молчал, но я видела, как он изменился. Он почти не выходил, отвечал соседям коротко и резко. Однажды я услышала, как он сказал маме на кухне:

— Если бы у нее не было такого характера, она бы уже сломалась.

Я спряталась в ванной и плакала там, закрыв рот ладонью. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя разорванной. Просто иногда человеку приходится стоять, потому что падать еще страшнее.

Через несколько дней стало известно, что против Павла Мироновича и еще двоих возбуждено дело о принуждении к передаче земельных участков, незаконной съемке и связанных преступлениях. Местные издания писали о нем почти каждый день. Человек, которого раньше приглашали на совещания и сажали в первый ряд, теперь фигурировал рядом со словами «под следствием».

Кирилла пока не арестовали. Ему запретили покидать город без разрешения, обязали являться на допросы и сотрудничать. Я перестала спрашивать о нем. После видео, где Виктор говорил о деньгах, любые объяснения казались бессмысленными. Каждая фраза Кирилла звучала бы не как попытка спасти меня, а как попытка спасти себя.

В тот вечер мне снова пришло письмо с неизвестного адреса. В нем была одна строка: