Я долго верила объяснениям мужа, но одна запись показала, что дело было совсем не в усталости

Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Перед тем как меня отвели в комнату, было чуть больше полудня. Получалось, я проспала больше трех часов, и не просто проспала — меня будто вытащили из глубокой черной воды.

Кирилл сидел в кресле у стены и смотрел в телефон. Заметив, что я проснулась, он улыбнулся так легко, будто ничего особенного не произошло.

— Ну наконец-то. Ты спала, как человек после недели без сна.

— Сколько прошло? — спросила я, медленно садясь.

— Часа три, может, чуть больше.

Он говорил спокойно, даже с оттенком шутки.

— Вот что бывает, когда на низкое давление накладывается тяжелая еда.

Я потерла лицо ладонями. Голова была ватной. Во рту стояла сухость. Тело казалось чужим, тяжелым, будто я лежала не три часа, а целые сутки. Я поправила волосы, потом машинально потянулась к блузке — и замерла.

Две пуговицы были застегнуты неправильно. Ткань перекосилась, ворот сел криво. Я отлично помнила, что утром застегнулась ровно. Внешний вид был частью моей работы, почти автоматической привычкой: блузка, рукава, воротник, волосы, помада.

Страх мелькнул на секунду и тут же погас под натиском усталости. Я сама себе объяснила: наверное, ворочалась, зацепилась, расстегнула, потом в полудреме застегнула как попало. Кирилл шутил, Лидия Степановна принесла чай с лимоном и так заботливо смотрела на меня, что я решила не делать из мелочи проблему.

Если бы это случилось один раз, возможно, я так и оставила бы всё в прошлом.

Но через месяц повторилось почти то же самое.

На столе был куриный бульон с зеленью и травами. Павел Миронович снова сам налил мне первую тарелку. Лидия Степановна хлопотала рядом, Кирилл рассказывал о задержанном объекте, где поставщики снова сорвали сроки. Я ела медленнее обычного. Какая-то настороженность уже жила внутри, но я не хотела признавать ее. Мне казалось стыдным подозревать людей, которые называли меня дочкой.

И снова через несколько ложек тело начало отключаться.

Сначала в ушах появилось глухое жужжание. Потом темнота поползла по краям зрения. Я успела положить ложку на салфетку, потому что боялась выронить ее в тарелку. Руки стали чужими, спина сама откинулась на стул. Сквозь нарастающую слабость я услышала голос Лидии Степановны:

— Опять бедная девочка переутомилась…

Потом совсем близко прозвучал Кирилл:

— Я отведу.

И дальше не было ничего.

Не сна. Не обрывков мыслей. Не мутной дремы. Просто плотная пустота без времени.

Очнулась я ближе к вечеру. На этот раз тревога проснулась раньше, чем сознание окончательно вернулось. Я лежала на том же диване. В комнате пахло лавандовым саше, старой деревянной мебелью и чуть влажным пледом. За дверью слышались приглушенные голоса. Я провела языком по губам — и поняла, что помада почти стерлась.

Утром я накрасила губы стойкой матовой помадой. Она обычно выдерживала кофе, воду, разговоры и обед, а снималась только специальным средством. Теперь же цвет был размазан по коже, а под подбородком тянулась неровная красноватая полоса, словно кто-то неаккуратно вытирал мне лицо.

Когда Кирилл вошел, я сразу спросила:

— Почему у меня помада размазана?

Он даже не поднял глаза сразу.

— Наверное, о подушку стерла.

Так просто. Так буднично. С такой легкой уверенностью, что на мгновение мне снова стало неловко за собственные подозрения. Но внутри уже сидела тонкая заноза. Она цеплялась за кривые пуговицы, за густой сон, за странный привкус в супе, за то, как спокойно все вели себя после моего «приступа».

К следующему обеду я решила подготовиться…