Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

И лесник увидел в этих желтых звериных глазах не ярость, не угрозу, а то, чего он никак не ожидал увидеть — мольбу. Абсолютное, беспросветное отчаяние разумного существа, загнанного в угол.

Седой не рычал. Он смотрел прямо в душу старика, и этот взгляд был страшнее любого рыка. А потом Матвеич услышал другой звук.

Тонкий, едва различимый писк, доносившийся из-под корневища. Он перевел взгляд. В неглубоком, выстланном сухой травой логове, о котором он и не подозревал, копошился слепой, мокрый комок.

Потом еще один. И еще. Волчата, новорожденные.

Они тыкались носами в холодный мех матери, ища тепла и молока, но находили лишь дрожь агонии. И тогда Матвеич все понял. Волк не просто лежал рядом, он охранял.

Он не подпускал к волчице и щенкам никого: ни лису, ни рысь, ни даже ворона. И он не ушел, когда пришел главный хищник — человек. Старик медленно опустил ружье.

Он сделал шаг вниз по склону оврага. Волк вскочил, шерсть на его загривке поднялась дыбом, и из пасти вырвалось низкое, утробное рычание.

Он встал между человеком и своим логовом, готовый умереть, но не отступить. — Тихо, — сказал Матвеич, сам не узнавая свой голос. Он стал хриплым и глухим.

— Тихо, серый, я не трону. Он говорил со зверем, как говорил бы с испуганным ребенком. Он медленно, демонстративно прислонил ружье к дереву, показал пустые руки.

Волк не унимался, его рык становился громче. Он был на грани. Еще один неверный шаг, и он бросится.

— Дурак, — прошептал лесник, глядя на дрожащую волчицу. — Она же истечет кровью. Они же замерзнут все.

Он должен был что-то сделать. Но как подойти? Как объяснить зверю, обезумевшему от горя и страха, что ты пришел не убивать, а спасать?

Он посмотрел на капкан. Зубастая стальная пасть намертво вцепилась в кость. Без инструмента тут не справиться, а его лом и монтировка остались в сторожке, в двух часах ходьбы отсюда.

Два часа. За это время волчица умрет от потери крови, а волчата — от холода. Время уходило с каждой каплей дождя, с каждым ударом его собственного сердца.

Он был здесь один, в глухом лесу, между умирающей матерью, беззащитными щенками и их отцом, который видел в нем только смерть. И в этот момент он услышал новый звук, от которого кровь застыла в жилах. Хруст веток и тихие мужские голоса.

Они шли сюда. Те, кто поставил этот капкан, возвращались за своей добычей. Матвеич перестал дышать.

Голоса приближались с северо-запада, со стороны старой просеки. Два голоса. Один низкий, бубнящий, нервный.

Второй — резкий, командный, с ленивой хозяйской интонацией человека, привыкшего отдавать приказы. Слов пока не разобрать, но тон не оставлял сомнений. Они шли уверенно.

Они знали дорогу. Это их капкан. Лесник действовал на чистом инстинкте.

Он схватил ружье, скользнул за толстый ствол поваленной ели и вжался в мокрую кору. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая гулкими толчками в виски. Он скосил глаза вниз, в овраг.

Седой тоже услышал. Волк больше не рычал. Он вытянул шею, повернув массивную голову в сторону звука, и его ноздри мелко задрожали, втягивая воздух.

Потом он прижал уши к черепу и попятился к логову, закрывая собой волчицу и щенков. Каждая мышца его тела окаменела. Он превратился в сжатую пружину, в комок первобытного ужаса и ярости.

Он знал этот запах. Запах пороха, машинного масла и пота. Запах тех, кто принес боль.

— Говорю тебе, Петрович, шкура зимнего волка — это три, нет, четыре тысячи минимум. А если самка с приплодом, так вообще золотое дно. Голос стал отчетливым.

Матвеич различил хруст шагов совсем близко, метрах в тридцати. Сквозь частокол еловых стволов он увидел два силуэта. Первый, крупный, в дорогом камуфляже, с карабином на плече.

Двигался развязно, по-хозяйски, раздвигая ветки стволом оружия. Городской. Лесник сразу определил тип: холеные руки, дорогие ботинки, самоуверенная осанка человека с деньгами.

Для него лес — это тир, развлечение, прибыльная забава. Второй плелся следом. Сутулый, в потертом ватнике, с нервно бегающими глазами.

Петрович. Этого Матвеич знал в лицо. Мужик из деревни на краю парка.

Работяга, потерявший работу, когда закрылась пилорама. Пил, бедствовал, перебивался случайными заработками. Матвеич видел его иногда в поселке.

Здоровался. Петрович всегда отводил глаза. Теперь стало понятно, почему.

— Серега, может, ну его, а? — голос Петровича дрожал. — Льет как из ведра, следы наши везде. А если тот старик лесник засечет?

Городской остановился. Сплюнул. Повернулся к напарнику. Даже на расстоянии Матвеич увидел, как его лицо исказилось презрением.

— Какой лесник? Тот дед со старым ружьем? Ты его боишься?