Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

— Он свой участок обходит раз в неделю, если радикулит не прихватит. А мы через два часа уже на трассе. Хватит ныть, Петрович, или ты свою долю не хочешь?

Петрович замолчал. Он хотел, конечно хотел. Матвеич видел это по его сутулым плечам, по тому, как он втянул голову в ворот ватника.

Деньги. Всегда деньги. Тысячи раз он видел, как они ломают людей, превращая обычных мужиков в воров и убийц.

Петрович не был злым. Он был слабым. А слабость в паре с нуждой — это самый опасный капкан, страшнее любого стального.

Они двинулись дальше. Прямо к оврагу. Прямо к логову.

Матвеич лихорадочно просчитывал варианты. Их двое, вооружены. У Городского — карабин, скорее всего, с оптикой, может быть, нож.

У Петровича он заметил охотничье ружье, старое, одноствольное. Против его двустволки перевес не в его пользу. Он мог выстрелить первым.

Мог. Имел право. Браконьерство на территории парка, незаконное оружие, капканы.

Он был представителем закона в этом лесу. Но Матвеич не был убийцей. За сорок лет службы он ни разу не выстрелил в человека.

Орал, угрожал, гнал в шею, писал протоколы, но не стрелял. Пальцы на цевье вспотели. Он крепче сжал ружье.

Городской вышел на край оврага первым. Остановился. Посмотрел вниз.

И Матвеич услышал, как изменилось его дыхание. Оно стало частым, жадным, возбужденным. — Ну ты глянь, Петрович. Глянь сюда. Джекпот.

Петрович подошел. Заглянул через плечо напарника и отшатнулся. — Е-мое, Серега, там же волчара. Здоровый какой.

— Вижу. И самка в капкане. Живая еще. А там под корнем щенки, слышишь? Пищат.

— Это ж целое семейство. Шкуры, Петрович, четыре шкуры минимум. Плюс щенков можно живьем толкнуть. Есть люди, покупают для притравки собак.

Матвеича затошнило. Физически. Желудок сжался в горячий кулак, и кислая горечь подступила к горлу.

Для притравки. Слепых, новорожденных щенков — для притравки. Он видел это однажды.

Видел, как на подпольном дворе бойцовые псы рвали привязанного к столбу лисенка. Он тогда вызвал полицию, написал заявление. Дело закрыли через месяц: недостаточно доказательств.

Он сжал зубы так, что заныли десны. Нет, не в этот раз. Городской снял карабин с плеча и передернул затвор.

Звук был сухим и окончательным, как приговор. — Сначала волка, он большой, может кинуться. Потом самку добью, щенков в мешок.

Он начал спускаться в овраг. Матвеич видел, как Седой вздыбил шерсть. Верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки. Длинные, желтоватые, каждый с мизинец взрослого мужчины.

Из груди волка поднялось рычание. Не то жалобное поскуливание, которое лесник слышал раньше. Нет, это был звук смерти.

Низкий, вибрирующий гул, от которого мелкие камешки на склоне оврага, казалось, задрожали. Волк стоял над своей умирающей волчицей. Над своими слепыми детьми.

И он не собирался отступать. Он собирался убивать и умирать. Городской вскинул карабин.

Матвеич встал. Он просто поднялся из-за поваленного дерева в полный рост. И его голос, хриплый, тяжелый, разнесся по мокрому лесу, как удар колокола.

— Стоять! Ружье на землю! Городской дернулся.

Крутанулся на пятках, чуть не потеряв равновесие на мокром склоне. Карабин метнулся в сторону лесника. Его глаза были широко раскрыты, зрачки — как булавочные головки.

На секунду, на одну бесконечную секунду, дуло карабина смотрело Матвеичу прямо в лицо. Он видел черный зрачок ствола, видел побелевший палец на спусковом крючке. Он видел свою смерть.

Но его собственное ружье было направлено в грудь Городского, и его руки не дрожали. Он был на своей земле. — Ты кто такой, дед? — голос Городского был сдавленным, злым, но в нем уже звенела нотка неуверенности.

— Лесник Лесного управления. Государственный инспектор Егор Матвеевич Волков. А ты, сынок, стоишь на территории Национального парка с незарегистрированным оружием, капканами и намерением уничтожить охраняемый вид.

— Это статья. Тяжелая. Так что ружье на землю, медленно.

Петрович за спиной Городского уже трясся. Его одностволка болталась на ремне, он даже не пытался ее снять. Его лицо стало серым, как небо над ними.

— Матвеич… Егор Матвеевич, мы ж не… Мы просто…