Я думала, что этот вечер будет обычным, но поведение зятя заставило меня принять неожиданное решение

— Хорошо, — сказала я. — Попробуем.

Следующие недели были похожи на сон, который мы боялись спугнуть. Мы прятались от мира в моём доме. Остап приходил после работы, и вечера наполнялись простыми вещами: ужином, фильмами, разговорами, тишиной рядом. Он рассказывал о детстве, о мечтах, о том, каким хотел стать, когда был мальчишкой. Я вспоминала молодость, Павла, то, как растила Марьяну. О ней мы тоже говорили много. Это было необходимо. Мы не вычёркивали её, не делали вид, будто прошлого нет. Наоборот, бережно держали её память между нами.

Остап менялся на глазах. Совсем бросил пить, устроился на нормальную работу бригадиром, снова начал шутить. В его взгляде появилось то живое тепло, которое я помнила по временам, когда Марьяна была рядом. И я тоже оживала. Впервые за много лет почувствовала себя не вдовой и не матерью, потерявшей ребёнка, а женщиной. Снова стала ухаживать за собой, купила несколько новых вещей, записалась на занятия, чтобы не застывать в четырёх стенах. Знакомые удивлялись: «Ганна, ты будто помолодела. Что случилось?»

А я улыбалась и молчала. Что я могла сказать? Что полюбила тридцатилетнего мужчину, мужа своей погибшей дочери? Что это безумно, страшно, неправильно — и при этом единственное, что удерживает меня на земле?

Но тайное редко остаётся тайным навсегда.

В конце января буря вошла к нам не через окно, а через дверь. Мирослава Григорьевна, мать Остапа, появилась без предупреждения. Она ворвалась в дом так резко, что мы даже не успели отстраниться друг от друга: я готовила обед, а Остап стоял сзади, обнимая меня за талию.

— Вот, значит, как, — произнесла она ледяным голосом.

Мы отскочили, будто нас ударило током. Остап побледнел.

— Мама…