Я думала, что этот вечер будет обычным, но поведение зятя заставило меня принять неожиданное решение

— Молчи.

Её лицо было красным от ярости, пальцы дрожали, губы кривились так, словно она увидела перед собой не людей, а грязь.

— Я думала, ты наконец за ум взялся. Работу нашёл, пить перестал. А ты, оказывается, вот чем занят. — Она ткнула пальцем в мою сторону. — С ней.

— Мирослава Григорьевна, выслушайте… — начала я.

— Не смейте со мной говорить! — выкрикнула она. — Как вам не стыдно? Женщина в возрасте затащила молодого мужчину в постель. Своего зятя. Мужа собственной дочери!

— Мама, прекрати, — резко сказал Остап и шагнул вперёд. — Не разговаривай с ней так.

— А как мне разговаривать? — Она почти задыхалась от злости. — Ты с ума сошёл? Ей за пятьдесят, тебе тридцать! Через несколько лет ты возле неё сиделкой станешь! Это не любовь, Остап, это болезнь!

— Я люблю её, — сказал он.

Тихо, но так твёрдо, что у меня внутри всё остановилось. Он впервые произнёс это вслух при ком-то. И я поверила каждому слову.

Мирослава Григорьевна смотрела на сына так, будто не узнавала его.

— Любишь? — переспросила она с горьким смешком. — Да ты сам себя слышишь? Это мерзость. Это помутнение. Что бы Марьяна сказала, увидев вас вместе?

Я почувствовала, как во мне поднимается боль, смешанная с гневом. Голос сначала дрогнул, но я всё равно заговорила:

— Марьяна хотела бы, чтобы мы были живы. Чтобы не уничтожали себя. Моя дочь была доброй. Она не желала бы нам страданий…