Я думала, что этот вечер будет обычным, но поведение зятя заставило меня принять неожиданное решение

Мы сблизились сильнее, чем позволяли здравый смысл и память. Я начала замечать вещи, которые прежде старалась бы не замечать: как он задерживает взгляд, когда думает, что я отвернулась; как его пальцы на мгновение дольше касаются моих, когда он передаёт чашку; как он ищет поводы подать мне руку на скользкой тропинке, поправить выбившуюся прядь, обнять при встрече чуть крепче, чем нужно.

И страшнее всего было то, что я отвечала. Перед его приходом выбирала платье получше, подкрашивала губы, распускала волосы, хотя обычно собирала их в простой узел. По ночам думала о нём и тут же ругала себя. Он был моим зятем. Мужем моей дочери. Моей покойной дочери. Разум повторял это снова и снова, но сердце упрямо жило отдельно.

Я влюблялась. А может, уже любила.

Всё решилось в декабрьскую метель. Ветер бил снегом в окна, дом тихо поскрипывал, я сидела с книгой у лампы, но не прочла ни строки. Смотрела на белую круговерть за стеклом и думала о том, придёт ли он сегодня. Потом раздался стук.

Остап стоял на пороге весь в снегу, замёрзший, с побелевшими бровями.

— Простите, что поздно, — сказал он, стряхивая снег с плеч. — Транспорт встал. До квартиры не доберусь. Можно у вас переночевать?

— Заходи скорее, — ответила я и сама услышала, как дрогнул мой голос.

Я помогла ему снять куртку, дала полотенце. Пока он вытирал лицо, я пошла на кухню ставить чайник. Руки дрожали уже не от холода. Он останется. В моём доме. На ночь.

Мы пили чай и говорили о пустяках, но между нами стояло такое напряжение, что от него, казалось, звенел воздух. Я чувствовала на себе его взгляд и не знала, куда девать руки.

— Постелю тебе в гостиной, — сказала я, поднимаясь. — Дам тёплое одеяло.

— Ганна Мироновна…

Я обернулась.

— Что?