Я год ухаживала за больной свекровью одна, а перед смертью она оставила мне странную просьбу

В квартире он уложил мать на диван, поправил ей подушки, поставил рядом воду и тут же заговорил, торопясь, словно боялся, что жена успеет задать лишний вопрос.

— Меня отправляют за границу. На год. Совместный проект, сборка оборудования, всё серьёзно. Это шанс, понимаешь? Зарплата будет совсем другая, плюс командировочные.

— На год? — Марина растерянно смотрела то на него, то на свекровь. — Богдан, у твоей мамы рак. Лекарства стоят огромных денег. Уход нужен постоянный. Как я одна?

— Я буду переводить, — быстро сказал он. — Вот карта. ПИН — дата нашей свадьбы. Там всё будет нормально, не накручивай себя.

— Но ты же её сын.

— И именно поэтому я должен заработать на лечение, — раздражение мелькнуло в его голосе и тут же исчезло под слоем напускной заботы. — Марин, мне тоже тяжело. Но сейчас надо потерпеть.

Он обнял её на прощание слишком быстро. Когда его куртка коснулась её лица, Марина уловила чужой запах — терпкие сладковатые духи, совсем не похожие на её собственные.

Дверь закрылась. В квартире стало так тихо, что было слышно, как Ганна Васильевна с трудом втягивает воздух.

— Он давно ушёл, девочка, — прошептала она с дивана. — Только сегодня телом вышел.

Первые недели Марина держалась на одном упрямстве. Вставала в пять утра, умывала свекровь, меняла памперс, готовила жидкую кашу и терпеливо кормила с ложечки, уговаривая проглотить хотя бы несколько глотков. Потом бежала на работу с лицом, которое уже не спасала косметика. Под глазами залегли серые тени, руки пахли антисептиком, в голове постоянно звенела тревога: успеет ли она вернуться вовремя, хватит ли лекарства, не начнётся ли приступ.

Начальник дважды вызывал её к себе. Говорил осторожно, почти по-доброму, но смысл был ясен: постоянные опоздания, ошибки в отчётах, усталость на лице — всё это не может продолжаться бесконечно. Марина кивала, обещала исправиться, а сама думала только о том, что дома на диване лежит женщина, которой некому подать воды.

Ночи были хуже дней. Ганна Васильевна просыпалась от боли, кашляла до синевы, просила перевернуть её на другой бок, чтобы не появились пролежни. Марина ставила будильники через каждые два часа, но часто просыпалась раньше — от собственного страха. Иногда она сидела на краю дивана и считала вдохи свекрови, боясь услышать паузу, которая окажется последней.

Богдан звонил по воскресеньям. На экране он выглядел загорелым, бодрым, даже помолодевшим.

— Ну как вы там? — спрашивал он. — Держишься?

— Держусь, — отвечала Марина.

— Деньги пришли?

— Пришли. Только их мало.

— Там удержания, страховки, налоги, я же говорил. Не всё сразу можно вывести.

Она слушала, глядя на своё отражение в ночном окне: тонкое осунувшееся лицо, волосы, стянутые в небрежный хвост, глаза человека, который слишком давно не спал. На карту приходило пятнадцать тысяч. Остальное, по словам Богдана, исчезало в каких-то обязательных платежах. Из восьмидесяти тысяч её накоплений осталось пять. Потом она заняла у подруги двадцать. Потом открыла кредитку с лимитом в пятьдесят.

Однажды декабрьской ночью, после особенно тяжёлого приступа у свекрови, Марина почти час убирала комнату. Ганну Васильевну вырвало, потом она плакала беззвучно от стыда и боли, а Марина утирала ей лицо и повторяла, что ничего страшного, что она рядом, что всё хорошо, хотя ничего хорошего уже не было.

Когда свекровь наконец задремала, Марина пошла на кухню и открыла банковское приложение. Нужно было понять, хватит ли денег на очередную упаковку лекарств. Аккаунты после свадьбы они так и не разделили, и поэтому она увидела не только свои расходы…