Я год ухаживала за больной свекровью одна, а перед смертью она оставила мне странную просьбу
Горный курорт. Ресторан — пять тысяч. Отель — двенадцать за ночь. Магазин спортивной экипировки — сорок. Последняя покупка была сделана час назад, пока она на коленях отмывала пол в комнате больной женщины.
Марина сидела, не моргая, и чувствовала, как внутри что-то медленно ломается без звука. Потом вспомнила про облачное хранилище: Богдан когда-то дал ей пароль, чтобы скачать свадебные фотографии. Папка называлась просто: «Отпуск». Внутри были снежные склоны, бассейн с панорамным видом, белые халаты на кровати в дорогом номере. И Олеся Верба — та самая «просто знакомая». Крашеные светлые волосы, лыжный костюм, бокал в руке, улыбка человека, у которого всё прекрасно.
На следующем снимке Богдан обнимал её на фоне заснеженных деревьев. Он смеялся широко и свободно. В этом смехе не было ни умирающей матери, ни жены с потрескавшимися руками, ни долгов, ни лжи.
Марина посмотрела на свои ладони. Кожа потрескалась от воды и антисептика, ногти сломались, подушечки пальцев саднили. Эти руки кормили его мать, меняли бельё, держали тазик во время приступов, а он в это время выбирал любовнице дорогие вещи и писал жене про переговоры.
Телефон выпал у неё из рук. Из комнаты донёсся кашель. Марина поднялась не сразу. Слёзы текли по лицу, но это были не слёзы беспомощности. Внутри поднималась горячая, плотная ярость. Та Марина, которая ещё утром пыталась оправдать мужа, закончилась в ту ночь. Осталась другая — с мокрыми щеками, но ясными глазами. Её удерживал в этой квартире только долг перед больной женщиной. Любовь к Богдану умерла так же тихо, как гаснет лампа, когда перегорает нить.
Ганна Васильевна угасала день ото дня. Марина знала о предательстве мужа, но молчала. Не могла и не хотела приносить эту грязь к постели умирающей. Свекровь и без того страдала так, что каждое лишнее слово казалось жестокостью.
За окном несколько суток подряд мела метель. В доме случилась авария с отоплением, батареи стали едва тёплыми, и Марина укрывала Ганну Васильевну двумя одеялами, подкладывала грелки, сама сидела рядом в пуховике. На кухне остывал чай, в коридоре горел ночник, а в комнате пахло лекарствами и морозом, который будто просачивался сквозь стены.
В ту ночь дыхание свекрови стало редким, со свистом, словно воздух проходил через сломанные меха. Марина сидела у дивана и держала её за руку. Вдруг Ганна Васильевна открыла глаза. Мутная пелена на секунду ушла, взгляд стал острым, почти молодым.
— Марина… подойди ближе.
Марина наклонилась. Сухие пальцы вцепились ей в запястье так крепко, что стало больно.
— Я всё знаю, — прошептала Ганна Васильевна. — И про его командировку знаю. И про женщину эту. Он не на работе, дочка.
— Не надо, вам нельзя волноваться…
— Молчи. Мне уже некогда беречь себя. Слушай внимательно. Богдан не мой по крови. Мы с Назаром нашли его младенцем возле больницы. В метель. Он был в коробке, совсем маленький, с незажившей пуповиной.
Марина замерла. Слова казались невозможными, но лицо свекрови было таким ясным, что назвать это бредом она не могла…
