Я готовилась к худшей ночи в своей жизни. Деталь в руках моего странного мужа, заставившая меня потерять дар речи
— сказала я. Это был не вопрос, я просто произнесла вслух то, что и так видела. Мама начала говорить очень быстро.
Она говорила про долги, про то, что Сереже нужна операция. Про то, что Маша идет в школу, а нормальной одежды для нее нет. Вспомнила про отключенное отопление и про спину отца, которой тоже нужно хирургическое вмешательство.
Эта операция стоит денег, которых у нас нет и не предвидится. Слова шли плотно, без пауз, словно мама их репетировала. Я слушала ее и смотрела в окно.
За окном горел фонарь, блестел мокрый асфальт, сидела та же рыжая кошка. «Он совсем…» — я подбирала правильное слово. «Не в себе?»
Галина покачала головой, и голос у нее стал другим, честным. «Понимает. Он все понимает».
«Просто говорит плохо и ходит с трудом. Но он не агрессивный, не имеет вредных привычек и совершенно не страшный. Он просто сломанный».
«Словно сложный прибор, у которого что-то замкнуло внутри. Но это не навсегда». Папа поднял глаза от стакана, посмотрел на меня и тут же отвел взгляд.
В этом взгляде было столько всего: стыд, просьба и что-то еще, чему я не знала названия. Отец никогда не умел просить. Вся его жизнь — это работа, сорванная спина, семья и гордость, которая не позволяла говорить «мне плохо».
И вот он сидит и смотрит на меня этим тяжелым взглядом. Я не стала ни плакать, ни обвинять. И это не потому, что мне было не больно.
Просто некоторые вещи становятся больнее, когда их проговариваешь вслух. «Мне нужно подумать», — сказала я. В ту ночь я не спала, просто лежала на своей половине кровати.
Рядом сопела шестнадцатилетняя Катя. У стены на старой раскладушке ворочался маленький Витя. Я лежала и много думала.
Думала не о том, справедливо ли это или нет. О том, что два плюс два всегда четыре, и арифметика выживания работает везде одинаково. Если я соглашусь, Сереже оплатят операцию.
Маша пойдет в школу с нормальным портфелем, а отец ляжет в больницу лечить спину. Мама перестанет считать мелочь на хлеб. А я буду жить в нормальном доме, есть каждый день и иметь свою комнату.
Мне придется ухаживать за человеком, который сломан, но не жесток. Это не любовь, а контракт. А я умею работать по контракту.
Утром я встала в половине шестого, умылась ледяной водой и вышла на кухню. Мама не спала, сидела с чашкой чая и смотрела в стену. «Я согласна», — сказала я.
Мама молча закрыла глаза. Я не стала дожидаться ее ответа, взяла куртку и вышла на работу. На следующий день Галина Степановна повезла меня на смотрины в закрытый элитный поселок за городом.
«Смотрины» — это ее слово, не мое. Я никогда не видела таких богатых домов вблизи, только по телевизору или в кино. Но в реальности это ощущается совершенно иначе.
Тяжелые кованые ворота открылись перед старой машиной Галины. В салоне пахло хвойным освежителем и немного бензином. За воротами раскинулся настоящий ухоженный парк.
Голые деревья стояли в инее, а дорожка была идеально расчищена от снега. В глубине участка виднелся трехэтажный особняк из серого камня. Я держала сумку на коленях обеими руками и напряженно смотрела в окно.
«Не бойся», — ободряюще сказала Галина. Но я и не боялась, это была чистая правда. Страх — это когда не знаешь, что будет дальше.
А я точно знала. Будет встреча с богатым человеком, который смотрит на окружающих людей, как на ресурс. Будет жесткий разговор о деньгах и условиях.
Потом будет больной человек в инвалидной коляске. Ничего из этого не казалось мне по-настоящему страшным. Неприятно может быть, но не страшно.
Краснов принял нас в своем кабинете на первом этаже. Там стоял огромный массивный стол, кресло за ним и два стула напротив. Когда мы ждали, он быстро вошел.
Это был высокий, плечистый мужчина пятидесяти с лишним лет. Лицо жесткое, уставшее и немолодое. Он сел за стол и долго смотрел на меня.
Смотрел без улыбки и без какой-либо неловкости. Точно так же смотрят на объект, который нужно всесторонне оценить. «Здорова?»
