Я не стала спорить с мужем у дверей квартиры, а просто сказала то, после чего праздник замер.

Свекровь будто качнулась от невидимого удара. Лицо, ещё секунду назад налитое краской, резко посерело. Она схватилась за спинку стула, пальцы скользнули по лакированному дереву, ноги подкосились. Назар рванулся к ней, но Мирослава Павловна уже опустилась у порога тяжело, с глухим стуком, словно её подкосила не слабость, а рухнувшая уверенность.

— Мама! — вскрикнул Назар, приседая рядом.

Гости зашевелились. Кто-то кинулся за водой, кто-то вытащил телефон, кто-то растерянно спрашивал, нужно ли вызывать врачей. Степан бросил микрофон на тумбу и наклонился к Мирославе Павловне.

— Мирослава Павловна, как вы? Слышите?

Она сидела, прислонившись к косяку, часто дышала, взгляд бегал по лицам. Потом медленно подняла глаза на Соломию. В них было столько ненависти, что никакая слабость не могла её смягчить.

— Ты… — прохрипела она. — Ты что себе позволяешь?

— Защищаю своё жильё, — ответила Соломия. — То, за которое я платила сама.

Назар поднял голову. На его лице смешались страх, укор и растерянность.

— Соломия, зачем так? Это же моя мать.

— Твоя, — кивнула она. — Но квартира моя. И решать, кто здесь живёт, буду я.

— Мы теперь семья.

— Семья — это ты и я. У твоей матери есть свой дом.

Мирослава Павловна поднялась, цепляясь за косяк. Ноги ещё дрожали, но злость быстро возвращала ей силы. Она выпрямилась и бросила сухо:

— Мы уходим. Назар, пошли.

Назар остался между ними, словно человек, которого поставили на край моста и велели выбрать сторону. Он понимал, что спектакль провалился. Понимал, что Соломия права. Но привычка слушаться мать держала его крепче любых доводов.

— Назар! — резко повторила Мирослава Павловна. — Я сказала, идём.

— Мам, подожди…

— Немедленно.

Она схватила сумочку и вышла. Следом потянулись её родственники: сестра, племянник, двоюродные, люди, с которыми Соломия почти не была знакома. Они смотрели осуждающе, качали головами, кто-то шептал «стыд какой». Степан поднял микрофон, сунул его под мышку и поспешил за ними.

На лестнице голос Мирославы Павловны сорвался на истеричные ноты. Где-то внизу хлопнула общая дверь. В квартире осталась тяжёлая, испуганная тишина. Праздник закончился за несколько минут.

Гости начали расходиться. Подруги Соломии подходили, обнимали, шептали, что она всё сделала правильно. Остальные бормотали неловкие слова, извинялись, обещали позвонить и уходили, стараясь не встречаться глазами ни с ней, ни с Назаром. Через десять минут в комнате остались только Соломия, Назар и Дарина.

Дарина стояла у окна со скрещёнными руками и смотрела на подругу так, будто та только что остановила несущийся грузовик.

— Вот это ты дала, — выдохнула она. — Я знала, что ты не слабая, но такого не ожидала.

Назар сидел на диване, сжав голову руками. Соломия не торопила. Пусть скажет первым. Пусть объяснит, как собирался жить после того, что устроил.

Он поднял голову не сразу.

— Зачем при всех? — спросил он глухо. — Ты маму унизила.

— А вы меня не унизили? — Соломия села напротив. — В день свадьбы, в моей квартире, перед гостями, вы устроили цирк и решили, что я промолчу.

— Она просто хотела почувствовать себя частью семьи.

— Часть семьи и хозяйка моего дома — разные вещи. Ты это понимаешь?

Он молчал.

— Вы договорились со Степаном? — спросила она. — Решили, что при людях я не посмею возразить?

Назар опустил глаза.

— Я не думал, что ты так отреагируешь. Думал, все посмеются.

— Посмеются? Твоя мать уже приносила сюда вещи. Она не играла. Она въезжать собиралась.

Он ничего не сказал. И это молчание стало ответом.

— Ей правда одной трудно, — наконец выдавил он.

— У неё есть работа, квартира, знакомые. Ей трудно не одной. Ей трудно без контроля над тобой.

Назар вскочил и прошёлся по комнате.

— Почему обязательно выбирать? Почему нельзя нормально всем вместе?

— Потому что твоя мать не даст нормально. Она будет решать, что мне готовить, куда ставить вещи, как жить. А ты будешь молчать, потому что боишься её обидеть.

Он остановился у окна. Во дворе темнели мокрые машины, фонарь отражался в лужах. Долго молчал, потом сказал:

— Мне надо к ней. Посмотреть, как она.

Соломия почувствовала, как внутри снова сжалось, но удерживать его не стала.

— Езжай.

Он взял куртку и вышел. Дверь закрылась тихо. Соломия осталась на диване в белом платье, среди нетронутых закусок, выдохшегося шампанского и свадебного торта, который так и не достали из холодильника. День, который должен был стать началом семьи, превратился в поле боя. Но сожаления не было. Она защитила свой дом. Если бы промолчала, потеряла бы не только праздник…