Я пришёл на выпускной в платье рядом со своим парнем, и вечер сразу пошёл не так, как ожидали остальные

— Сохраните, — сказал Ваня. — Сразу. На флешку, мне, Артему, его маме. Куда угодно.

Тетя Лена кивала, уже плача. Она рылась в ящике, доставала провод, флешку, ругалась на себя. Я стоял посреди мастерской, а внутри вместо облегчения поднималась злость. Не горячая, не громкая, а холодная и тяжелая. Взрослая женщина снимала меня в примерочной, чтобы потом ее дочь могла меня унизить. И еще они обвиняли меня в краже.

— Я не пойду к директору сейчас, — сказал я вдруг.

Ваня удивленно посмотрел.

— Почему?

— Потому что они скажут, что это не связано с деньгами. Скажут, что выпускной нельзя портить. Скажут, разберемся потом. А потом все забудут.

Тетя Лена подняла голову.

— Артем, это серьезно.

— Знаю.

— Тогда надо показать.

— Покажем, — сказал я. — Но не им одним.

Мама сначала молчала, когда я принес запись домой. Мы смотрели ее на ноутбуке три раза. На третий раз она встала, пошла в ванную и закрыла дверь. Я услышал, как включилась вода.

Я сидел за кухонным столом. На нем теперь лежали две вещи: белая рубашка и чехол с платьем. Мама вернулась через десять минут. Глаза у нее были красные, но лицо спокойное.

— Я думала, что мне страшно из-за людей, — сказала она. — А теперь поняла, что мне страшно из-за того, что я сама чуть не стала как они.

Я поднял глаза.

— Мам…

Она подошла к чехлу, расстегнула молнию. Темно-синяя ткань мягко раскрылась на столе.

— Красивое, — сказала она.

Я не ожидал этого слова. Оно будто ударило в ком в горле и раскололо его. Я отвернулся к окну, но слезы все равно пошли. Мама положила руку мне на плечо. Неловко, осторожно, словно училась заново.

— Я не все понимаю, Артем. И, наверное, буду тупить. Могу сказать не то. Но ты мой сын. Не их игрушка, не их сплетня и не их позор.

Я выдохнул, но выдох превратился в всхлип.

— Я так боялся тебе сказать.

— А я боялась услышать. Это тоже правда.

Мы долго сидели на кухне. Чай остыл. За стеной соседский ребенок учил стихотворение и все время сбивался на одной строчке. Мама позвонила Марии Сергеевне и сказала, что у нас есть запись из мастерской. Мария Сергеевна молчала так долго, что мама спросила, слышит ли она.

— Слышу, — сказала учительница. — Артем, я приеду к вам.

Она приехала через сорок минут с мокрыми от дождя волосами, хотя дождь только собирался и падал пока редкими каплями. В руках у нее была папка и старый серый зонт.

— Я не могла говорить в школе, — сказала она, едва вошла. — Там Ольга Викторовна ходит за мной, как тень.

Мы показали ей запись. Она смотрела, сжав губы.

— Значит, фото от нее, — сказала мама.

— Похоже, да.

— А деньги?

Мария Сергеевна медленно достала из папки листы.

— Я весь день вспоминала. Артем действительно приносил мне ленты. Я не помнила пакет, потому что в тот момент говорила с ведущими. Но потом… — она замялась. — Потом я видела Лизу у кабинета воспитательной работы. Она держала белый пакет. Я не придала значения, думала, там реквизит.

— Вы скажете директору? — спросил Ваня.

Мария Сергеевна посмотрела на него. Впервые без той мягкой учительской улыбки, которая обычно все сглаживала.

— Скажу. Но одного моего слова мало. Ольга Викторовна будет отрицать. А камер с той стороны коридора нет.

— Есть охранник, — сказал я. — Дядя Саша. Он сидел у мониторов.

— Сегодня утром он был не на смене, — сказала учительница. — Я спросила. Сказали, заболел.

Мне вспомнился дядя Саша — высокий, худой, с седыми усами. Он всегда пускал меня через боковую дверь, когда я опаздывал на кружок, и говорил: «Беги, дизайнер, пока звонок не съел». У него в будке стоял маленький чайник и банка с сухарями. Он не выглядел человеком, который пропустит пропажу денег мимо глаз.

— У меня есть его номер, — сказала Мария Сергеевна. — Но он не берет.

Она набрала при нас. Длинные гудки. Никто…