Я уже бросился к женщине, которую считал погибшей, но брат жены остановил меня одной фразой

Они встретились на следующий день вдвоем, в кафе в центре города. Он пришел и увидел ее. И вот тут наступает то место, из-за которого я сначала хотел его ударить, а потом не смог.

Дмитрий поехал к матери. Галине Петровне тогда было семьдесят три года, она была в своем уме полностью, жила отдельно, ходила в магазин, смотрела телевизор. Он ей все рассказал.

И она сказала: «Нет». Она сказала: «Никакой Марины нет, Ирине не говори, не смей». Он спросил: «Почему?» И она сказала фразу, которую он мне повторил дословно, потому что она у него, по-моему, выжжена.

Она сказала: «Потому что тогда Ирина узнает, что я ее выбрала, что я одну оставила, а вторую отдала, и всю оставшуюся жизнь она будет думать, почему именно ее оставили. Ей это не нужно». И вот на этом все и встало.

Мать запретила. Брат подчинился. Он подчинился в пятнадцать лет и снова подчинился в пятьдесят четыре.

И Марина уехала обратно в соседний город, потому что ей сказали: «Подожди». С декабря девятнадцатого до января двадцать пятого прошло чуть больше пяти лет. Все это время Марина ждала.

Не сидела и плакала, а именно ждала. За эти пять с лишним лет она виделась с Дмитрием раз двадцать, они переписывались, она приезжала в город, и они гуляли так, чтобы не попасться. Это значило, что взрослые родные брат и сестра ходили по знакомым улицам, оглядываясь, чтобы не встретить третью, тоже родную.

Дважды она видела Ирину. Первый раз в двадцать первом, издалека, у школы, где Ирина работала. Дмитрий сказал ей, во сколько заканчиваются занятия после уроков, и она стояла через дорогу и смотрела, как ее сестра выходит из школы и идет к остановке.

Второй раз в двадцать третьем, в супермаркете недалеко от нашего дома, и там они разошлись в проходе метрах в трех. Ирина прошла мимо и не обернулась. Марина мне потом это рассказывала сама и рассказала одну деталь, от которой у меня перевернулось все.

Она сказала: «Алексей, она мимо меня прошла, слегка задела тележкой и извинилась. Она мне сказала: „Извините“. Я свой единственный разговор с сестрой запомнила целиком, он состоял из одного слова».

Дмитрий больше пяти лет обещал ей, что решит. Каждый раз одно и то же: «Подожди, я поговорю с матерью, я подготовлю Ирину, сейчас не время, у Ирины сложный период, у матери давление, после Нового года, после лета». Пять лет с лишним.

И вот это и есть настоящая вина моего шурина. Не то, что он молчал в пятнадцать лет, — ему было пятнадцать, — а то, что он в пятьдесят четыре года больше пяти лет кормил сорокачетырёхлетнюю женщину обещаниями, потому что боялся одного разговора с матерью, которой было за семьдесят и которая ничего не могла ему сделать. И вот чем он это себе объяснял. Он мне сам сказал: «Я думал, у меня есть время…»