Я возил «ГРУЗ 200» Но одну ночь я не забуду

«Вот твой дополнительный груз. Положите его в середину, между рядами, чтобы не замёрз, но и не слишком удобно было». У меня пересохло в горле. «Подождите, — выдавил я. — Вы что хотите…» «Что?» — он шагнул ближе.

«Хотим, чтобы ты довёз его живым. Это возможно?» Я молчал. «Артём…» Он назвал меня по имени, хотя я не представлялся.

«У нас война. Каждый выполняет свою роль. Ты возишь. Он молчит. Где здесь проблема?» Парня подняли, потащили к задним дверям рефрижератора. Я стоял и смотрел, как живого человека несут в кузов, где лежат мёртвые и ещё тёплые.

Мешок на его голове цеплялся за край, он пытался упереться ногами, но сил у него почти не осталось. «У тебя есть выбор, — сказал мужчина в серой куртке, глядя мне в лицо. — Либо ты сейчас разворачиваешься и уезжаешь, и тогда мы ищем другого водителя, а ты завтра окажешься в другой машине, только уже без руля. Либо делаешь свою работу, и тогда, возможно, у тебя когда-нибудь будет шанс рассказать, как оно было». Я понял, что это не угроза. Это констатация факта.

И понял ещё кое-что. Выбора, по сути, нет. Когда двери захлопнулись и холодильник снова взревел, я медленно вернулся в кабину.

Сел, закрыл дверь, несколько секунд просто сидел с закрытыми глазами. Внутри были мёртвые, ещё тёплые, и один точно живой, с мешком на голове, связанный, заброшенный в холод, как мешок с картошкой. Я проверил, не остановилась ли запись на диктофоне, и убедился, что камера мигает маленьким светодиодом, скрытым под тканью козырька.

Потом взялся за руль. «Живой», — прошептал я. «Если ты меня слышишь, держись. Я не обещаю, что смогу что-то изменить, но хотя бы кто-то потом узнает, что ты был жив».

Ответом была только вибрация мотора. Я вывел фуру обратно на трассу. На этот раз стук начался почти сразу, как только я набрал скорость.

Сначала осторожный, нерешительный. Потом сильнее. Тук-тук-тук.

Я стиснул зубы. «Тише», — пробормотал. «Если будешь слишком шуметь, нас остановят не там, где надо».

И вдруг сквозь гул холодильника, через слой металла, ткани, мёрзлого воздуха, я услышал глухой, но узнаваемый звук. Чей-то голос. Слова разобрать было невозможно, но интонацию, отчаянную, хриплую, как у человека, который кричит в подушку, было не перепутать.

Я включил диктофон на максимум чувствительности, положил его ближе к задней стенке кабины. Каждый удар, каждый стон теперь записывался. Может быть, это ничего не изменит, но это было единственное, что я мог сделать в тот момент, кроме как просто вести машину.

По рации снова вышел Михаил. «Артём, как там?» «Холодильник держит, — ответил я. — А вот груз…» «С грузом всё по плану, — перебил он. — Живой?» «Пока да», — вырвалось у меня.

«И хорошо, — сказал Михаил. — Этот груз должен доехать живым». Эти слова стали последней трещиной.

Всё, что я до этого пытался рационализировать войной, нуждой, безвыходностью, рухнуло. Я вёз не просто тела. Я был частью цепочки, где живых превращали в товар.

И в тот момент понял: какой бы путь я ни выбрал, он уже не будет безопасным. Пункт выгрузки в этот раз был совсем другим — не промзона и не больница.

По рации дали координаты. Заброшенная база отдыха у лесополосы.

Когда-то здесь, наверное, бегали дети, пахло шашлыком и сосновой хвоей. Теперь тишина, разбитые окна, перекошенные ворота и один-единственный светящийся фонарь у бывшей столовой. Я въехал на территорию.

Трава по щиколотку, бетонные плиты, местами ушедшие в землю, пара ржавых качелей, которые скрипнули от порыва ветра. У входа в столовую стояли трое. Двое в камуфляже, один в той же серой куртке, что и на маленьком посту. Видимо, он приехал сюда другой дорогой.

Он меня узнал сразу. «Доехал, — сказал он, глядя на номера. — Молодец. Открывай». Я спустился, почувствовал, как слабость накатывает на ноги. Ключи в руках звякнули.

«По инструкции мне запрещено самому», — попытался возразить я. «Здесь нет инструкций, — спокойно ответил он. — Здесь я и ты. Открывай». Я понимал: сейчас спорить — значит подписывать себе приговор. Но и просто так подчиняться было невыносимо…