Я возил «ГРУЗ 200» Но одну ночь я не забуду

Я достал рацию. «База, приём, это Артём, у меня проблема с холодильником, температура поднимается». Пауза.

Шорох. Чужие голоса на фоне. «Артём, приём, это Михаил. Где ты стоишь по километражу?» Я быстро глянул на придорожный столбик, на навигатор. «Примерно на середине участка между двумя городами». «Понял. Не открывай кузов. Повторяю: не открывай, сейчас к тебе подъедут».

Он отключился. Я остался один на обочине, под гулом мотора и медленным ползущим вверх числом на табло. Плюс двенадцать.

И в этот момент сквозь холод и шум мне показалось, что я слышу что-то ещё. Не скрип подвески, не шорох резины, а глухой, почти неразличимый удар изнутри.

Как будто кто-то лёгкой, но отчаянной ладонью стукнул по металлической стенке. Уже четырнадцать. Цифры на табло росли, как температура у больного ребёнка, которого забыли у батареи.

Я стоял на обочине и слушал, как гудит установка, как бьётся в груди сердце и как из-под металла иногда будто бы доносится глухое «тук». Может, показалось. Мозг подсовывает звуки, когда долго смотришь в темноту и ждёшь беды.

Через двадцать с небольшим минут вдали появились фары. Сначала одна точка, потом две, потом свет разрезал ночь, и я увидел знакомый силуэт, такой же белый рефрижератор, как мой. Он аккуратно встал позади, включив аварийку.

Из кабины вылез мужик в тёмной куртке и капюшоне, накинутом поверх бейсболки. Шёл он так, как ходят те, кто привык к ночным трассам и редким встречам: не спеша, но с постоянным контролем пространства. Это был Михаил, старший смены.

«Ну что, Артём? Не успел выехать — уже приключение?» Я попытался улыбнуться. «Холодильник шалит, температура поползла».

«Сколько?» «Уже было плюс четырнадцать. Сейчас опять падает, но всё равно». Он подошёл к табло, всмотрелся.

Плюс десять, плюс девять. «Агрегат перегрелся», — буркнул он.

«Ничего страшного, если не открывал. Не открывал?» «Нет». Михаил кивнул.

Не столько себе, сколько тому, кто, возможно, слушал нас в эфире. «Молодец. Запомни, Артём, первое правило».

«Что бы ни случилось, сам задние двери не трогаешь. Даже если покажется, что там пожар, наводнение и восстание мёртвых. Ясно?» «Ясно».

Он поднялся к техническому отсеку, постучал ключом по корпусу, прислушался. Кто-то другой, менее опытный, сказал бы: «Сейчас всё починим». Михаил ничего такого не говорил.

Просто аккуратно вытащил фонарь, заглянул внутрь, поколдовал с проводкой. «Ремень, похоже, прихватило», — пробормотал он.

«Дотянет до базы, если не давить. Главное, не гоняй». Пока он возился, цифры вернулись к плюс шести, потом к плюс пяти.

Казалось бы, можно выдохнуть. Но я всё равно спросил: «Михаил, а если… ну, сзади что-то?» Он резко обернулся.

«Артём, ты водитель. Ты везёшь то, что написано в бумагах. Всё остальное не твоё».

«Понял?» Ответ был жёстким, почти грубым. Но в глазах у него мелькнуло что-то другое. Не злость, а усталость и… страх.

«Садись, поедешь за мной, — сказал он уже тише. — Если что, дотянем тебя тросом. Но, думаю, доедешь сам».

Он сел в свою машину, вывел её вперёд, и я пристроился сзади. Казалось бы, на этом ночь могла успокоиться. Агрегат работал, температура держалась в районе плюс пяти, дорога снова стала той самой пустой чёрной лентой, по которой раз в десять минут пролетала чужая жизнь на колёсах.

Я успел немного расслабиться. Пока на одном из участков, где асфальт был разбит особенно сильно, фуру не тряхнуло так, что в кабине подпрыгнул термос. И в тот момент это случилось.

Ни гул, ни скрип, ни шум груза. Чёткий тройной стук. Тук-тук-тук…