Жена ушла утром и не вернулась, а ночная гостья неожиданно предупредила меня покинуть дом

Когда следствие добилось эксгумации Семёна Григорьевича, анализы нашли следы того же яда. Ту же логику, тот же расчёт: возраст, сердце, доверчивость, жена рядом, отсутствие подозрений. Я долго сидел после этого известия в машине и не мог выйти. Меня трясло не от страха — от ощущения, что меня вписали в чужую бухгалтерию смертей. Жертва номер два. Не муж, не любимый, не человек. Просто строка в плане.

В блокноте Марины нашли ещё одну пометку: «третий — Назар Г.». Назар оказался архитектором, разведённым, успешным, владельцем крупного бюро. Марина уже встречалась с ним несколько месяцев, готовила запасной путь на случай, если со мной что-то сорвётся. Они познакомились якобы случайно в кафе. Он был влюблён, как когда-то я, и тоже не видел опасности. Войтенко показал ему материалы после ареста. Назар сначала не верил, потом плакал и благодарил людей, которых видел впервые.

Позже он несколько раз приезжал к Соломии. Привозил цветы, подарки для девочек, стоял на пороге неловко, как человек, которому спасли жизнь, а он не знает, какими словами это оплатить. Мы с ним не стали друзьями, но между нами появилось молчаливое родство — родство людей, прошедших слишком близко от одной и той же пропасти…

Соломия осталась в коттедже. Я сделал ремонт, поставил мебель, провёл интернет, купил всё нужное. Когда Марта и Сонечка впервые вошли в дом, они держались за бабушкину юбку и боялись наступать на светлый пол. Старшая, Марта, была серьёзная, тонкая, с большими тёмными глазами. Она сразу рассматривала книжные полки и молчала так, будто всё взвешивала. Сонечка, младшая, через полчаса уже носилась по комнатам, пела, смеялась и обнимала Барона за шею. Барон терпел от неё всё. Более того — обожал.

Я начал приезжать к ним почти каждый день. Сначала потому, что обещал помочь. Потом потому, что не мог иначе. С ними в доме было живое тепло, не похожее на прежнюю дорогую пустоту. Соломия готовила старинные блюда по семейным рецептам: мясо в тонком тесте, голубцы с виноградным листом, сладкие пирожки с изюмом. Марта помогала серьёзно и аккуратно. Сонечка путалась под ногами, хохотала, таскала Барону кусочки хлеба. Я сидел за их столом и вдруг понимал: вот это семья. Не та, что на свадебных фотографиях, а та, где тебе не нужно заслуживать право быть собой.

Постепенно я перевёз девочек в хорошие школы, открыл им счета на образование, оплатил кружки, врачей, одежду, поездки. Соломия спорила почти за каждую покупку, но потом сдавалась. Она не умела брать. Ей пришлось учиться так же, как мне пришлось учиться доверять заново.

Первое время девочки принимали всё с настороженной вежливостью. Марта благодарила за каждую тетрадь так серьёзно, будто подписывала долговую расписку. Сонечка радовалась громче, но всё равно часто оглядывалась на бабушку: можно ли, не слишком ли дорого, не рассердится ли кто-нибудь потом. Мне было больно видеть в детях эту привычку заранее бояться чужой щедрости. Я не торопил их. Просто приезжал, привозил нужное, сидел рядом, слушал, как они рассказывают о школе, и постепенно их осторожность стала отступать.

Прошло пять лет. Марте сейчас тринадцать. Она учится в сильном лицее при крупном университете, почти все оценки — отличные, участвует в олимпиадах по химии и биологии, мечтает стать кардиохирургом. Когда она получила приз на большом конкурсе, я сидел в зале и плакал так, что Роман потом смеялся надо мной неделю.

Сонечке десять. Она выбрала балет. Тренируется каждый день, приходит домой с усталыми ногами, иногда с мозолями до крови, но сияет так, будто сцена — единственное место, где ей по-настоящему хватает воздуха. На первом её концерте плакали все: Соломия, Марта, я. Барона к тому времени уже не было, но я почему-то всё равно думал, что он бы лежал у края зала и смотрел на неё с гордостью…