Знахарка нашла девушку раньше остальных и приняла решение, изменившее дальнейший ход событий

Оксана не знала, сколько пролежала так. Может, час. Может, три.

Свет менялся: из серого стал совсем чёрным, звёзды проступили на небе острыми, холодными точками. Тело болело, но душа болела сильнее, будто кто-то содрал с неё кожу и оставил сырое мясо на растерзание.

Она встала. Пошла. Куда — не знала. Не разбирала дороги, просто шла, спотыкаясь, цепляясь за стволы.

Где-то вдалеке ухала сова — протяжно, тоскливо. Оксане показалось, что сова плачет вместо неё. Силы кончились у старой ели.

Корни её торчали из земли узловатой клеткой, и Оксана просто легла между ними, свернулась клубком. Пусть звери найдут. Пусть холод заберёт. Пусть всё закончится.

В темноте качнулся свет. Оксана подумала: галлюцинация. Но свет приближался — тусклое жёлтое пятно керосинового фонаря, качающееся в чьей-то руке. Шаги. Шелест юбки.

Из мрака вышла старуха. Лет шестьдесят, может, больше, лицо в морщинах, платок тёмный, глаза острые, как у ястреба. Она остановилась, посмотрела на Оксану без удивления, будто знала, что найдёт её здесь.

— Лежишь, — сказала она просто.

Не вопрос — констатация факта. Оксана молчала. Язык не слушался.

Старуха поставила фонарь на землю, присела на корточки, разглядывая девушку так, будто оценивала, живая она или уже нет. Потом кивнула сама себе, будто приняла какое-то решение.

— Галина меня зовут, — проговорила она. — Лес сказал: иди, там кто-то лежит. Не соврал.

Она взвалила Оксану себе на спину неожиданно легко для старухи, почти без усилия, будто девушка весила не больше охапки дров. Оксана не сопротивлялась. У неё не осталось сил даже на это.

Галина молча пошла через лес, одной рукой держа фонарь, а другой поддерживая девушку, будто несла сломанную куклу домой, чтобы попробовать склеить.

Запах полыни был таким резким, что Оксана поморщилась, ещё не открыв глаз. К нему примешивался аромат чего-то горького, травяного, а отвар кипел на печи, булькая мерно и настойчиво, как часы.

Голова раскалывалась, тело будто не принадлежало ей — чужое, тяжёлое, наполненное свинцом. Она открыла глаза. Потолок был низким, закопчённым, с потемневшими от времени балками.

Изба. Маленькая, тесная, пахнущая дымом и сушёными травами. На стене висели пучки растений: какие-то узнаваемые, большинство — нет.

В углу у печи сидела Галина и мешала что-то в кастрюле деревянной ложкой.

— Очнулась, — сказала старуха, не оборачиваясь.

Оксана попыталась приподняться на локте. Комната поплыла. Она снова упала на подушку — жёсткую, пахнущую сеном.

Галина подошла, поставила на табуретку возле кровати кружку с дымящейся жидкостью.

— Пей. Жар спадёт.

Оксана посмотрела на кружку пустыми глазами. Не взяла.

— Не хочу, — прошептала она.

— Не спрашиваю, хочешь или нет. — Галина сунула кружку ей в руки. — Пей.

Оксана выпила механически, потому что спорить не было сил. Отвар обжёг горло, горчил так, что свело скулы, но внутри разлилось тепло. Она отставила кружку и снова закрыла глаза.

Следующие дни шли как в тумане. Галина меняла компрессы, поила травами, иногда подкладывала под бок тёплый кирпич, завёрнутый в тряпку. Оксана лежала, смотрела в потолок и не говорила ни слова. Еду не трогала. Просто лежала.

На пятый день она встала. Ноги дрожали, но держали.

Галина как раз вышла за водой, ведро стояло у двери. Оксана посмотрела на стол. На нём лежал нож — старый, с деревянной ручкой, лезвие стёрлось от долгого использования, но оставалось острым.

Она взяла его. Тяжесть металла в руке показалась успокаивающей. Поднесла к запястью.

Кожа там была тонкой, под ней просвечивали синие жилки. Достаточно провести раз, два — и всё закончится.

Дверь распахнулась. Галина вошла с ведром, увидела нож, бросила ведро на пол — вода расплескалась, намочив половицы. Старуха сделала шаг и выбила нож из руки Оксаны одним резким движением. Лезвие звякнуло о пол, покатилось под лавку.

— Дура! — сказала Галина тихо, но в голосе звучала сталь.

Оксана стояла, глядя на свои пустые ладони.

— Зачем ты мешаешь? — Голос её был глухим, будто шёл откуда-то из-под земли. — Пусти меня! Я всё равно уже…

Она не договорила. Выбежала из избы босиком, в одной рубахе. Трава была мокрой от росы, холодной, но Оксана ничего не чувствовала.

Она бежала к опушке, где росли кусты с яркими красными ягодами. Знала эти ягоды, видела в учебнике. Волчье лыко. Ядовитое.

Она протянула руку, сорвала горсть, поднесла ко рту. Пальцы Галины сомкнулись на её запястье — крепко, до боли. Старуха выбила ягоды из руки, они покатились по земле, оставляя красные пятна на траве.

— Зачем ты меня спасла? — закричала Оксана, пытаясь вырваться. — Я грязная. Я мёртвая внутри. Мне нечем жить.

Галина дала ей пощёчину. Не сильно, но звонко. Щека вспыхнула. Оксана замолчала, уставившись на старуху широко распахнутыми глазами.

— Ты не умерла, дура! — сказала Галина, глядя ей прямо в лицо. — Умерла та, слабая. А ты сейчас злая. Злость — это топливо.

Вторая пощёчина. Оксана качнулась, но на этот раз не отступила.

— Хочешь сдохнуть — твоё дело, — продолжила Галина, не выпуская её запястья. — Но отдай сначала долг за мою работу. Проживи месяц. Помогай мне. Потом решишь.

— Какой долг? — прошептала Оксана, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я ничего не просила.

— Я спасла тебя. Ты мне должна. Месяц — это немного. — Галина отпустила её руку, вытерла ладони о фартук. — Согласна?

Оксана стояла, обхватив себя руками. Ветер шевелил подол её рубахи, холодил босые ноги. Она кивнула не потому, что хотела жить, а потому, что ей было всё равно. Месяц, два, год — какая разница…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇