19 лет, наша девушка стала ЖЕНОЙ ШЕЙХА… Но после первой ночи, попала в БОЛЬНИЦУ

— Проклятие — удобное слово, — отмахнулась она. — С него не спросишь. Вино пролилось — судьба. Страх забрался в постель — духи. Но мертвых ломает не ветер.

В ее глазах мелькнуло то, чего так не хватало во всем этом дворце. Сомнение.

— Помогите мне попасть туда, — попросила я. — В западное крыло.

Зухра отвернулась к корзине с кориандром, будто не слышала меня. Долго перебирала стебли, затем достала из-под них маленький потускневший ключ.

— Этот ключ открывает не дверь, — сказала она. — Он открывает решетку внизу, там, где вода из колодцев идет к фонтанам. Оттуда начинается ход. Он ведет туда, куда вход запрещен.

— Почему вы мне доверяете?

— Потому что здесь давно ничего не меняется, — ответила она. — А ты можешь все изменить. Или погибнуть. И то и другое — движение.

Она вложила ключ мне в ладонь и сжала мои пальцы. Ее кожа была холодной, как лунный камень.

Я вернулась в покои и долго сидела, глядя на ключ. Пульс то ускорялся, то замирал, как шаги стражников в коридоре. В рукаве шуршало письмо, рядом лежал перстень с луной и двумя клинками. Я вспоминала слова Зухры: «Мертвых ломает не ветер». Если не ветер, то чьи руки?

Ночью дворец превращался в лабиринт шепотов. Я накинула темный платок, спрятала ключ за пояс и вышла. Луна висела над двором, будто заглядывала в окна.

Под шелест финиковых листьев я добралась до колодца, скрытого в тени апельсиновых деревьев. Там действительно была железная решетка, забрызганная известью. Замок выглядел новым. Его установили уже при Рашиде.

Я вставила ключ. Он вошел мягко, как игла в плотную ткань. Щелчок. За решеткой открывался узкий каменный лаз. Пришлось снять туфли и идти босиком — так было тише.

Камень был влажным и холодным, будто пропитанным самой тьмой. Я ползла вперед, считая вдохи, и чувствовала, как внутри поднимается не просто страх, а странное упрямство — то самое чувство, которое заставляет сдвигать камни голыми руками, если иначе не пройти.

Лаз вывел меня к кирпичной стене с круглым отверстием на уровне плеча. В нем была бронзовая пластина с тем же знаком: луна и клинки. Я достала перстень. Казалось, он сам потянулся к пластине. Стоило приложить его, как раздался глухой щелчок.

Кирпичи дрогнули, один из них медленно сдвинулся, открывая узкий проход. За ним начиналась галерея. Воздух там пах пылью, смолой и чем-то сладким, почти приторным, как забытый в шкатулке мускус.

На стенах висели портреты. Женские лица, тонкие шеи, глаза, написанные так живо, будто они следили за мной из темноты. Некоторые рамы были перевязаны черной лентой. Я подошла к первому полотну.

Молодая женщина в золотом покрывале, серые глаза, словно утренний туман. Под портретом — имя на арабском и дата, которую я не смогла разобрать полностью. Рядом другая — смуглая, с мягкой улыбкой и жгучим взглядом.

Третья, четвертая… Я шла вдоль стены, пока не остановилась перед портретом женщины, чьи черты пугающе напоминали мои. Светлая кожа, темные ресницы, ямочка на подбородке.

Под табличкой было имя, написанное на моем родном языке, неровно, будто писавший не понимал букв: «Елена». Сердце ударилось о ребра. Я повернула голову и заметила на маленьком столике раскрытый дневник.

Бумага пожелтела, чернила выцвели, но строки еще можно было разобрать. Они были написаны на моем языке: «Сегодня ночью он снова не пришел. Я слышу шаги у двери. Они уносят воду, я отказываюсь пить. Если я не проснусь…» Дальше слова обрывались.

Я вцепилась в край столика, чтобы не пошатнуться. Все это было реальностью. Здесь пахло пылью, железом и старым сладким маслом. Не проклятие. Нет. Здесь чувствовался след живых людей.

Вдруг в глубине галереи щелкнула задвижка. От стены отделилась тяжелая тень.

— Кто здесь?