Бабушка спасла четырёх волчат — и через годы они отплатили ей так, что никто не смог поверить..

Мирон сказал, что нашел их в лесу. Матери поблизости не было; малыши лежали на холодной земле, и он не смог пройти мимо. Говорил он неровно, будто держал за зубами еще какую-то правду, но Орыся в тот миг не заметила этой заминки. Ей давно хотелось завести собаку — не злую сторожевую, а живую душу в доме, чтобы кто-то встречал у двери, сопел у печи, требовал заботы. А тут перед ней оказались сразу четверо сирот, крошечных, голодных, нуждающихся в руках и тепле. В сердце женщины шевельнулось чувство, которое она уже почти забыла: завтрашний день снова мог начинаться не с пустоты, а с заботы о ком-то.

Мирон не сказал главного: перед ней были не щенки. Он понял это сразу, потому что слишком хорошо знал лес и звериные следы. Но малыши были еще так малы, что их дикость пока пряталась под мягкой шерстью и жалобным писком. Он надеялся: чуть позже можно будет найти для них другое место, решить, как поступить правильно. Однако Орыся смотрела на найденышей с такой доверчивой, почти материнской нежностью, что у него не поднялся язык разрушить эту внезапную радость.

Она внесла сверток в дом и устроила малышей у теплой стены. В кладовке нашлись старые миски, давно стоявшие без дела. Орыся тщательно вымыла их, разложила мясо, поставила перед каждым отдельную порцию и присела рядом, наблюдая. Сначала зверьки тянули носы осторожно, будто не верили, что еда принадлежит им. Потом голод оказался сильнее страха: они набросились на куски так жадно, что миски заскользили по полу и глухо застучали. Женщина покачала головой, в ее взгляде смешались жалость и тихая радость: видно было, как долго они оставались без пищи.

Насытившись, найденыши быстро обмякли. Они сбились в серую теплую кучку, подложили друг под друга лапы и уснули, изредка вздрагивая во сне. Орыся долго не отходила. Еще утром дом казался ей таким пустым, что даже собственный шаг звучал чужим, а теперь в комнате слышалось дыхание, сонное сопение, едва заметное шевеление живых существ, которым она была нужна. Это чувство резало и согревало одновременно. Забота снова требовала ее рук и голоса, и от этого день становился не таким бесконечным.

Она вышла во двор, чтобы поблагодарить Мирона. Тот все еще стоял у калитки и мял в руках край рукава, будто собирался сказать что-то важное. Орыся говорила, какие хорошие щенки ей достались, уверяла, что выкормит их и приучит к дому, что теперь вечерами ей будет не так тоскливо. Мирон слушал и понимал: она искренне считает малышей собаками. Он лишь попросил ее не терять осторожности, кивнул на прощание и ушел по улице, унося с собой тревогу, которую так и не сумел высказать…