Бабушка спасла четырёх волчат — и через годы они отплатили ей так, что никто не смог поверить..

Когда Орыся вернулась в комнату, там уже начиналась новая жизнь со всеми ее беспокойными следами. Малыши проснулись и, не откладывая, принялись осваивать незнакомый мир. Одна миска лежала вверх дном, старая тряпка была стянута с лавки, на вымытом полу расползлись мокрые отпечатки крошечных лап. Один тянул край половика, другой упирался в него грудью, будто вел серьезную борьбу. Самый смелый попытался ухватить зубами подол ее юбки, но, встретившись с хозяйским взглядом, тут же отпустил ткань и отскочил.

Орыся всплеснула руками, однако сердиться не смогла. Слишком много живого шума было в этой суматохе, слишком давно дом не знал такого беспорядка. Она убрала пол, поставила миски на место и стала говорить с найденышами тем голосом, каким когда-то унимала непоседливых учеников: строго, но без злости. Потом решила, что раз уж они остаются, у каждого должно быть имя. Самого тихого и вдумчивого она назвала Сивком. Хитрого малыша, который все норовил утащить в угол, окрестила Плутом. Резкий, смелый и сильный получил имя Буран. А четвертый, которому ни секунды не сиделось спокойно, стал Вертихвостом.

Так в доме Орыси поселились четыре новых жильца. С ними вернулись хлопоты, стук лап по полу, неожиданный смех, усталость к вечеру и странное облегчение перед сном. Она кормила их, убирала следы их проделок, приучала откликаться на голос и постепенно замечала, как быстро они запоминают ее интонации. Стоило ей позвать мягче — и они тянулись ближе. Стоило повысить голос — замирали, виновато косясь темными глазами. Ночью Орыся порой просыпалась от шороха у двери и улыбалась: кто-то ворочался, кто-то сопел, и дом уже не казался оставленным.

Недели проходили одна за другой. Найденыши росли стремительно, будто каждый новый день наливал их мышцы силой. Сначала Орыся радовалась крепкому аппетиту, тяжелым лапам, густой шерсти. Потом в этой радости появилось беспокойство. Морды вытягивались, зубы становились слишком острыми, взгляд — неподвижным и внимательным. Они слушались ее, но в их походке оставалось что-то не домашнее, что-то лесное, свободное и настороженное. Женщина отгоняла сомнение, называя их просто крупными щенками, однако оно не уходило, а тихо сидело где-то внутри.

Деревенские собаки поняли это раньше людей. Стоило Орысе открыть дверь или вывести питомцев во двор, как за соседскими заборами начинался беспокойный лай. Одни псы заходились хриплым рычанием, другие пятились, третьи жались к будкам и не сводили глаз с четырех серых фигур. Орыся убеждала себя, что чужие собаки боятся непривычной породы и чужого запаха, но иногда ловила на себе взгляд Сивка или Бурана и вдруг переставала искать объяснения. Эти глаза не пугали ее. Напротив, рядом с ними ей почему-то было спокойнее.

Ответ пришел случайно. Однажды мимо ее двора проходил местный охотник. Он остановился у забора, присмотрелся к тому, как четверо подросших зверей играют во дворе: сталкиваются плечами, валят друг друга на землю, хватают за холку без злобы, но с такой точной силой, что опытному человеку хватило нескольких секунд. Его лицо изменилось. Рука сама дернулась к ружью.

Орыся заметила это движение раньше, чем успела испугаться. Она вышла вперед и заслонила собой питомцев. Голос ее прозвучал негромко, но твердо, по-учительски, так что мужчина остановился. Он сказал сурово, что во дворе у нее не собаки. Это волки, и скоро они станут еще сильнее, еще опаснее. Слова ударили холодом. Все разрозненные признаки, которые Орыся не хотела соединять, вдруг сложились в одну ясную, неумолимую правду…