Бандиты смеялись над одинокой знахаркой и требовали дань, но после встречи столкнулись с необъяснимым

Ночь навалилась на лес, как чугунная крышка. Туман к полуночи сгустился так, что стал похож на скисшее молоко. Восьмёрка летела сквозь него, и жёлтый свет фар вяз в белой мути уже в нескольких метрах от капота.

В салоне стоял тошный запах: бензин, пот и что-то сладковатое, гнилое. Так теперь пахла рука Артёма.

— Гони, — хрипел он, — остановишься — пристрелю.

Сзади молчали Болт и лысый. Один сжимал монтировку, другой вертел в пальцах охотничий нож. Они ехали уже не пугать и не выбивать долги. Они ехали убивать.

Страх, который мучил их две недели, переплавился в ярость. Им нужно было уничтожить источник кошмара, чтобы вернуть себе собственную жизнь.

Восьмёрка свернула на грунтовку, и тут Шуруп ударил по тормозам. Восьмёрку развернуло поперёк колеи, мотор чихнул и заглох.

— Ты что творишь? Там кто-то стоял! — прошептал Шуруп, глядя в лобовое стекло огромными глазами. — Посреди дороги женщина в белом.

— Тут лес на 30 км. Заводи.

Стартер выл. Мотор молчал. Они вывалились в холодную сырую ночь и попытались вытолкнуть машину. Колёса ушли в грязь по самые диски. Бесполезно.

Артём посветил фонариком вперёд и замер. А где дорога? Там, где должна была продолжаться грунтовка, стеной стояли осины и бурелом. Колея обрывалась прямо под передним бампером, словно кто-то стёр её с земли. Позади машины дорога была, впереди — нет.

— Мы не туда свернули, — пролепетал Шуруп.

— Здесь один поворот. Один. Мы два раза ездили.

— Чертовщина, — прошептал Болт и перекрестился.

Шуруп сорвался на визг.

— Тёма, вернёмся. Не пускает она нас.

Артём подошёл к нему вплотную и приставил ствол ко лбу. Металл стукнул о кость.

— Видишь, это тоже знак. Иди вперёд. Здесь километра два. Я знаю направление.

Они пошли через лес. Ноги проваливались в мох и гнилую листву. Туман был таким густым, что идущий вторым видел спину первого только размытым пятном.

Минут через десять земля под ногами стала зыбкой, начала хлюпать. Между кочками, как нефть, блеснула чёрная вода.

— В прошлый раз болота не было, — сказал Болт.

— Было, — соврал Артём. — Идём.

И тут справа, в тумане, залаяла собака. Глухо, низко, хрипло. Болт остановился как вкопанный. Он узнал этот голос. Точнее, он узнал бы его, если бы тот пёс хоть раз при нём подал голос. Но он никогда не лаял, а этот лаял. И от этого было ещё страшнее.

— Мёртвые собаки не лают, — прошептал Болт.

Лай повторился ближе, а потом к нему добавились шаги, тяжёлые, по воде. Шлёп, шлёп, шлёп. Они почти побежали, спотыкаясь о корни.

Шуруп шёл последним и всё время оглядывался. И однажды обернулся и увидел. Из чёрной воды поднималась маленькая фигура, его дочь Оля, в той самой пижаме, в которой он уложил её спать. Только глаза у неё были светлые, выцветшие, без зрачков, а изо рта текла болотная жижа.

— Папа! — прошелестел детский голос, похожий на шорох сухих листьев. — Иди ко мне.

Рассудок Шурупа, источенный двумя неделями бессонницы, лопнул, как перетянутая струна.

— Оля! — закричал он и бросился прямо в чащу, в сторону от остальных.

— Стой, идиот! Там топь!

Затрещали ветки. Захлюпала вода. Раздался всплеск, короткий захлёбывающийся крик и тишина.

— Шуруп! — позвал лысый.

Ответа не было.

— Нет его, — сказал Артём ровным голосом, от которого стало жутко. — Слабый был. Идём, я чувствую дым.

И правда, сквозь запах гнили пробивался тонкий, едва уловимый запах дыма, но пахло не дровами, пахло полынью, багульником и чем-то сладким, дурманящим.

А потом туман расступился. Резко, словно кто-то раздёрнул занавес. Перед ними лежала поляна. Посреди стоял дом, чёрный, огромный, похожий на гроб. Окно, которое лысый выбил десять дней назад, было цело, и стекло поблёскивало. Двор был чисто выметен, ни следа убитого пса.

А над поляной в разрыве тумана висела луна, распухшая, неполная, словно надкушенная с одного края. До полнолуния оставалось пять дней.

— Окно, — прошептал Лысый, — я же его выбил.

— Новое вставила, — прорычал Князь. — Лей бензин.

Из трубы шёл дым, но он не поднимался вверх. Он стекал по крыше вниз и сползал во двор тяжёлыми сизыми кольцами. От сладкого запаха кружилась голова, во рту появился привкус металла. Язык прилипал к пересохшему нёбу…