Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
«Я помнила, — сказала Лариса. — Я все помнила, Оксана. Он мне сказал: „Ты дату путаешь. Она у нас сто раз ночевала“. И я решила, что путаю. Мне так легче было». — «Я знаю, что легче, — сказала Оксана. — Я не в упрек, Лар. Я к тому, что оспаривать эту бумагу никто не стал. Без тебя это были мои слова против его подписи. А подпись всегда сильнее. Снимали половину. Год с лишним. Четыре тысячи двести. Я эту цифру до сих пор помню. И все равно не хватило. Квартиру разменяли. Мне комната досталась. Комнату я продала. Миша ушел. Он не выдержал. У нас телефон звонил в семь утра и в одиннадцать вечера. И в дверь ходили. А я к матери уехала в поселок». Рассказывала она скучно, как пересказывают чужую биографию. И от этой ровности у Ларисы Андреевны сводило пальцы на стаканчике.
В поселке Оксана прожила восемь лет. Мать умирала долго. И Оксана ее обтирала, кормила с ложки, печь топила.
А работала на пилораме сторожем. В поселке больше никуда не брали. Потом дом развалился.
И Оксана вернулась в город, где никто ее не ждал. И пошла мыть полы, потому что туда брали по одному паспорту и без вопросов. «Я двадцать лет думала, что тебе скажу, когда встречу, — сказала Оксана. — Я целые речи составляла. Ты не представляешь, какие. А села в автобус, увидела тебя и поняла, что говорить-то нечего. Мне тебе уже нечего сказать, Лар. Только предупредить. Потому что я знаю, чем это кончается. Я лучше всех знаю». — «А подойти? Я же рядом сидела, через проход». — «Потому что, если бы я подошла и открыла рот…» Оксана забрала у нее стаканчик и вылила остывший чай на снег. «Ты бы мне опять не поверила. Ты бы решила, что я мщу. А бумажке ты поверила. Бумажке ты всегда верила больше, чем мне». Из вагончика вышел диспетчер, крикнул что-то водителю.
Один автобус завелся, и в морозном воздухе повисло сизое облако. Оксана убрала бутылку в сумку и сказала, что ей к семи на смену. И что поедет она вот на этом.
Лариса Андреевна стояла и смотрела, как она идет к дверям, и хотела окликнуть, и не знала как. «Оксана, — сказала она все-таки, — а листок откуда? Тетрадь Катина?» Оксана остановилась на подножке. Она стояла спиной, одной рукой держась за поручень, и Ларисе было видно только ее плечо и край шапки.
«Я тогда у вас ночевала. И ее тетрадки с собой унесла, вместе со своими бумагами, — сказала Оксана. — Так и остались. Я тебе на таком же листке письмо написала, длинное. Не отдала…»
