Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги

Домой Лариса Андреевна вернулась в девятом часу, сказала, что задержалась у Валентины Григорьевны.

И Сергей ничего не заподозрил. Он смотрел хоккей, ел сушки, а в перерыве принес ей грелку. Лариса легла в десять и до трех ночи лежала в темноте, слушая, как у соседей наверху ходят по паркету.

Она не думала про склад и не думала про дарение. Она перебирала двадцать семь лет год за годом, и они разворачивались заново той же стороной, но другим рисунком. Две тысячи третий.

Сестра Светлана гостила неделю, а через два дня после ее отъезда Сергей рассказал, что сестра просила у него денег в долг и просила Ларе не говорить. Лариса позвонила Светлане, та сказала: «Ты серьезно?» — и положила трубку. Двадцать три года молчания.

И все двадцать три Лариса считала сестру мелочной. Две тысячи седьмой. Ей предложили заведовать филиалом на стеклозаводе с прибавкой и с отдельным кабинетом, и она пришла домой счастливая.

Сергей обрадовался вместе с ней, налил вина, а потом к ночи между делом сказал, что ездить туда через весь город час с лишним в один конец. Катя после школы одна, а денег больше на две тысячи. Он не сказал: «Не ходи».

Он сказал так, что наутро Лариса позвонила и отказалась сама, а потом еще год себе это объясняла. Дальше шло по мелочи и подряд. Одноклассницы, которых стало неудобно звать.

Рая, сказавшая про Сергея что-то, чего Лариса не запомнила, но после чего они стали здороваться и расходиться, и мамина квартира в поселке, которую Лариса хотела просто оставить, пусть стоит, а Сергей полгода заводил дома разговоры: и налог, и крыша, и ездить некому. Продали. Взяли внедорожник.

Внедорожник был записан на него, а через четыре года он его продал. Ряд получался ровный: он не изменял ей, он никогда ей не изменял, и это было даже смешно, а одну подругу ему и убирать не пришлось. Оксану она вычеркнула сама.

Дождавшись, пока Сергей уедет на базу, она первым делом полезла в его тумбочку. Она никогда туда не лазила. Там лежали инструкции от техники, запасные очки, коробка с болтами и старые водительские права.

Под инструкциями обнаружился конверт, а в конверте — распечатанный электронный билет на самолет на седьмое апреля до курортного города. Билет был один. Под билетом лежал листок из санатория с печатью и от руки дописанной ценой: «Заезд седьмого апреля, номер одноместный, оплачено». Фамилия стояла их общая — Кузьменко, имя только его, и в графе количества проживающих — единица. Лариса посчитала по календарю: заезд выпадал на первую неделю после того, как все должно было закончиться.

Он заранее знал, где будет, когда она все узнает. За кухонный стол она села в девять и просидела так до полудня. Внутри что-то медленно считалось столбиком.

Она решила, что с этого дня будет делать все сама и никому не скажет ни слова, пока в руках не будет бумаги. И еще решила, что кричать не станет, потому что криком у нее никогда ничего не получалось. Дальше пошли дни, которые она потом не могла разложить по порядку.

Заявление о том, что без ее личного участия с квартирой ничего делать нельзя и что документы поданы подложные, она подала на другое же утро. Регистрацию приостановили за три дня до срока, который назвала ей девочка в окне. Потом взяла на работе три отгула и дважды съездила к нотариусу.

И оба раза помощница отвечала одно и то же: «Нотариус в отъезде, без нее сказать ничего не можем, обращайтесь письменно». Копию доверенности она увидела позже, когда бумаги затребовали по ее заявлению. На последнем листе стояла ее подпись.

Тот же наклон, та же петля в букве «З», та же привычка не отрывать руку между «К» и «У», только руку эту вела не она. В третьей городской больнице, где ее еще помнили, выписку сделали за час, и все остальное было уже не про бумаги…