Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
В четверг Лариса Андреевна приехала на конечную за двадцать минут до срока. Конечная семнадцатого была на краю стеклозавода.
Бетонный павильон без стекол, круг, вагончик диспетчера с желтым окном и три автобуса в отстое. Ветер шел с поля и нес мелкий снег, и снег не падал, а летел горизонтально. Лариса стояла под навесом, засунув руки в рукава, и слушала радио в вагончике.
Оксана пришла в пять тридцать одну. Она была в том же сером плаще, в вязаной шапочке и несла холщовую сумку, из которой торчало горлышко бутылки, обмотанной газетой. Не поздоровалась, подошла, встала рядом, лицом к дороге, и заговорила так, будто продолжала разговор, прерванный на полуслове.
«Я в этом регистрационном центре полы мою одиннадцатый год: сначала на первом этаже, теперь весь холл и вторая линия окон. Я тебя тогда сразу увидела, еще когда ты номерок брала. Ходила мимо и ждала, пока ты одна останешься». — «Оксана!» — «Дай скажу, а то я всю ночь складывала». Она поправила лямку сумки. «Я твоего Сергея там видела четыре раза. В первый — еще осенью. Он один приходил, выписки заказывал. А в последний — с женщиной какой-то немолодой, в очках, и подавала в окно она, не он. Я мимо с ведрами шла, а он и не посмотрел. На уборщицу не обратил внимания. Я услышала фамилию Кузьменко и остановилась». — «Ты могла подойти к администратору, сказать?» — «Могла».
Оксана повернула к ней голову в первый раз за вечер. «Лар, я уборщица по договору с подрядчиком. У меня шесть лет до пенсии. Меня бы в тот же день не уволили, а просто сняли бы с объекта, и все. И я бы никому ничего не доказала. Мне за квартиру платить нечем. У меня комната в общежитии при стеклозаводе…» — «И ты просто…» — «Я просто списала номер, — сказала Оксана. — Он расписку на стойке оставил, пока девочка вторую печатала. Я тряпкой ее к себе подвинула и номер списала, а дома переписала на тот листок».
«И носила его четыре дня, Лар. Каждый вечер садилась тебе писать, и каждый вечер рвала. Напишу подробно — решишь, что мщу. А в тот четверг поехала и на остановке тебя увидела. Четыре слова там и дописала, пока автобуса ждала. Больше не успела и больше не смогла».
Мимо проехал грузовик, на секунду стало светло, и Лариса увидела Оксану, ее лицо целиком: обветренное, с сеткой лопнувших сосудов, с глубокой складкой между бровей. Пятьдесят три, а выглядела на все шестьдесят пять. Лариса дважды набрала воздух и оба раза выдохнула молча, а на третий спросила.
«Оксана, почему ты вообще мне что-то сказала? После всего». Оксана долго молчала, достала бутылку и красный пластиковый стаканчик, налила чаю и протянула Ларисе. Та взяла: руки уже окоченели.
«Лар, — сказала Оксана, — а что было всего?» — «Ты знаешь что». — «Я знаю, что тебе рассказали». Оксана завинтила бутылку и поставила ее на бетонный парапет.
«Лар, я по тому кредиту не поручалась. Он не в банке брал, Лар, а в конторе этой, „Заря“, что под зарплату давала. Оттуда бумаги пачками на склад возили. Я ее в глаза не видела, а подписал за меня Сергей. Он на складе был начальником смены, а я — кладовщицей. Я по три накладные в час подписывала у него на глазах. Ему и образца искать не нужно было. Он мою руку прекрасно знал». Стаканчик Лариса держала обеими руками и не пила.
Ветер бил в бетон, и в вагончике диспетчера радио сменило песню, и стало еще холоднее. Она хотела сказать, что этого не может быть, и обнаружила, что не может выговорить ни слова, потому что каждое слово внутри нее уже разваливалось. «Он подписал за тебя, — выговорила она наконец, — за меня».
В сумке у Ларисы Андреевны лежала бумажка с номером заявления, а по этому заявлению регистрировали дарственную с ее собственной подписью, которую она не ставила. «Он тебе первым рассказал, — продолжала Оксана ровно. — Я знаю, что первым, потому что, когда я к тебе пришла, ты уже все знала. Он тебе как рассказал? Со слезами?» — «Он сказал, что защищал тебя как мог». — «Ну да». Оксана кивнула, будто ей подтвердили прогноз погоды. «„Лар, я сам в шоке“. Он и мне это в лицо говорил теми же словами. А я тебя просила об одном — прийти и сказать, что двенадцатого меня на складе не было. У Кати ветрянка была. Я у вас три ночи ночевала и на работу в те дни не выходила. Ты сама за меня в аптеку бегала, а бумага помечена двенадцатым. Одна твоя фраза, Лар. Ты не пришла…»
