Дядя оставил племянников на ночной станции, но уже на следующей остановке понял, что совершил серьёзную ошибку

Проводница, полная женщина в форменной рубашке, проверила билеты, кивнула, и они протиснулись по узкому коридору к своим местам. Дядя Тарас забросил сумку на верхнюю полку и сразу полез за телефоном. Богдан уложил Соню на нижней полке, достал из рюкзака зайца и сунул ей под руку.

— Ложись, — сказал он.

— А ты?

— Я рядом.

Соня легла, обхватила зайца обеими руками и через три минуты уже спала.

Она умела засыпать мгновенно в любом месте, в любое время, словно кто-то щелкал выключателем. Богдан завидовал этому. Сам он засыпал долго, лежал с открытыми глазами и думал.

Думал много, особенно с тех пор, как мамы не стало. Мама умерла полтора года назад. Богдан помнил тот день подробно не потому, что хотел помнить, а потому, что не мог забыть.

Серый ноябрьский вторник, звонок из больницы, соседка тетя Люба, которая пришла посидеть с Соней, а потом осталась на три дня и все время плакала на кухне, думая, что дети не слышат. Соне тогда было три с половиной, и она не понимала, что произошло, спрашивала каждое утро, когда мама придет. И Богдан не знал, что отвечать.

Потом перестала спрашивать. Просто перестала, сама, и это было еще хуже. Дядя Тарас появился через две недели после похорон.

Мамин старший брат, которого Богдан видел от силы раза четыре в жизни, на каких-то семейных застольях, где дядя сидел в углу, пил водку и мало разговаривал. Богдан помнил, что мама говорила о нем осторожно, подбирая слова: «У Тараса сейчас сложный период, у Тараса не складывается». Что именно не складывалось, Богдан тогда не спрашивал.

Дядя оформил опекунство. Богдан позже узнал, что других родственников, готовых взять двоих детей, просто не нашлось: бабушка по маминой линии умерла давно, отцовская сторона была неизвестна, а дальняя родня отмолчалась, когда органы опеки стали обзванивать. Дядя Тарас вызвался сам.

Тогда Богдан подумал, что, может быть, в дяде есть что-то хорошее, что он просто не умеет это показывать. Потом перестал так думать. Жизнь с дядей Тарасом была не страшной — она была никакой.

Дядя работал где-то на складе, уходил рано, приходил поздно, иногда не приходил вообще. Холодильник бывал пустым по два дня подряд, и тогда Богдан варил Соне макароны, если они были, или делал бутерброды с маслом и сахаром, как мама когда-то делала ему, когда он болел. Дядя не бил их, ни разу не поднимал руку, но словно не замечал детей.

Они существовали в его квартире как предметы мебели: стояли, не мешали, изредка требовали внимания, которое он выдавал скупыми порциями. Деньги приходили каждый месяц — опекунское пособие. Богдан узнал об этом случайно, когда однажды вечером услышал, как дядя говорит по телефону на кухне, думая, что дети спят.

Голос был раздраженным и одновременно просительным — так разговаривают, когда что-то выпрашивают.

— Деньги идут, но их самих кормить тоже надо, ты это понимаешь? — говорил дядя. — Это не просто так, это расходы.

Одежда, еда, школа. Богдан стоял босиком в темном коридоре и слушал. Собеседник что-то отвечал, а дядя хмыкал и потирал небритую щеку.

Потом сказал: «Ладно, разберемся», — и повесил трубку. Тогда Богдан не придал этому особого значения. Подумал: ну жалуются, все взрослые жалуются на деньги.

Но запомнил. Цифры, слова, интонации — все легло на те самые полочки в голове. Теперь, лежа на верхней полке вагона и слушая стук колес, Богдан вспомнил тот разговор и почувствовал, как внутри что-то сжалось: не страх еще, а предчувствие…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇