Фермер купил старого пса из жалости, но то, что собака нашла в лесу, повергло в шок полицию…

Пришлось почти силой разворачивать Грома. Он оглядывался, рычал на тёмные деревья, несколько раз пытался вывернуться из ошейника. На обратном пути каждый куст казался укрытием, любой хруст — шагом за спиной. Я шёл быстро, насколько позволяли старые ноги, спотыкался о корни, задыхался и ругал многолетнюю привычку курить.

До дома добрались пешком. Во дворе я сразу запер калитку, задёрнул шторы, спустился в подпол и спрятал рюкзак под мешками с картофелем. Затем сел за кухонный стол и налил немного крепкого — не ради веселья, а чтобы перестали дрожать руки. Напиток обжёг горло, но внутри теплее не стало.

Гром устроился у двери и не сводил с меня глаз. В его взгляде не было благодарности за еду и ночлег. Там читался укор.

— Не смотри так, — сорвался я. — Что прикажешь делать? Пойти в районный отдел полиции к Юрию Ткаченко? Он решит, что я сам всё подбросил. Или сделает вид, что решил.

Ткаченко много лет водил дружбу с богатыми гостями, приезжавшими в тайгу на закрытые охоты. Я не раз видел их вместе. Если исчезновение мальчика было связано с кем-то из тех людей, неосторожный рассказ мог привести их прямо ко мне. Нужен был человек, который знал старое дело не по слухам. Тот, кто семь лет назад сам ходил по лесу до крови на ногах и не поверил в удобный ответ.

В памяти всплыло одно имя — Тарас Семёнович Бондаренко.

Когда-то Семёныч руководил поисковой группой и считался одним из лучших специалистов в крае. Его уважали за то, что он не посылал людей туда, куда не пошёл бы сам. Именно Бондаренко семь лет назад требовал продолжать поиски Богдана. На совещаниях в администрации округа он доказывал, что мальчик не мог бесследно исчезнуть на уже проверенной территории. В ответ ему предложили не искать умысел там, где произошла трагедия. Потом списали по состоянию здоровья. Все понимали: формулировка была удобной, а настоящей причиной стало его упрямство. Тарас умел замечать то, мимо чего проходили другие: свежий скол на коре, неверно лежащий камень, запах бензина там, где не должно быть техники. Из-за этого с ним было трудно начальству и спокойно тем, кого он выводил из леса. Когда его убрали, никто не занял освободившееся место — должность осталась, а человек, готовый спорить ради пропавшего, исчез.

После увольнения Семёныч поселился в старом вагончике возле лесопилки, закрытой много лет назад. Говорили, запил, перестал следить за собой и почти ни с кем не общается. Ехать до него было далеко, но другого человека, которому я мог доверить рюкзак, не существовало. Я достал находку из подпола, завернул в два пакета и велел Грому садиться в машину.

Разбитая лесовозами дорога бросала внедорожник из стороны в сторону. За окнами тянулись вырубки с серыми пнями и гниющими вершинами. Гром сидел спокойно; только уши поворачивались при каждом ударе подвески. Вагончик Бондаренко стоял у реки, в стороне от остальных построек. Облупившиеся стены, заросший огород, пустые бутылки возле крыльца. Из кривой трубы поднималась тонкая струйка дыма.

— Сиди здесь, — сказал я псу. — Если что, подай голос.

На стук долго никто не отвечал. Потом внутри послышались шаркающие шаги, кашель и звон стекла. Дверь приоткрылась. Передо мной стоял человек, в котором я с трудом узнал прежнего спасателя. Одутловатое лицо посерело, щёки заросли щетиной, на грязной майке темнели пятна. От него пахло перегаром и давно не стиранной одеждой. Но глаза остались прежними — колкими, внимательными, хотя белки воспалились и покраснели.

— Чего тебе? — спросил он вместо приветствия. — Продавать нечего.

— Я не торговаться приехал, Семёныч. Степан Левченко из дома за Кедровой ложбиной. Поговорить надо.

— Не о чем мне разговаривать, Андреич. У меня радикулит, пенсия и всё.

Он потянул дверь на себя. Я подставил ботинок.

— Речь о Богдане Кравченко…