Главврач не видел в ней ничего особенного, но вскоре понял, как сильно ошибался

Шанс был.

Небольшой. Но настоящий.

И я его видела.

Следующие дни я работала как обычно. Уколы, капельницы, журналы, пациенты. Берестов поправлялся. Рогачёв обходил меня стороной — буквально менял направление в коридоре, когда видел впереди. Это был не страх. Скорее перемирие: он ещё не решил, как теперь ко мне относиться.

В пятницу Берестова выписали.

По меркам случившегося он восстановился быстро. Павел Романович сказал, что у него крепкий организм и не менее крепкая воля.

Перед отъездом Берестов попросил меня зайти.

Он уже был одет, собран, только лёгкая трость выдавала, что неделю назад он лежал между жизнью и смертью.

— Елена Андреевна, я уезжаю. Но хочу сказать перед этим одну вещь.

Я ждала.

— Я непростой человек. Требовательный. Нетерпеливый. Когда вижу решение, не люблю ждать. Но людей ценить умею. Это дорого стоит — в жизни и в делах.

Он посмотрел прямо.

— Вы сделали всё правильно. Сейчас я говорю не о благодарности. Благодарность была в записке. Это оценка. Мне важно, чтобы вы это знали, когда будете возвращаться.

— Я уже решила.

— Знаю. Решить легче, чем выполнить.

Он взял пальто.

— Павел Романович останется на пару дней. Поможет с документами, организацией, всем необходимым. Позвоните, когда будете готовы ехать.

— Роман Николаевич.

Он остановился.

— Вы сказали, что искали меня полгода. А нашли здесь случайно?

— Случайно, — ответил он. — Ехал к знакомому за город. На спуске машину занесло, зацепили дерево. Ближайшая больница оказалась ваша.

Уголок рта снова дрогнул.

— Я не верю в знаки. Но иногда совпадения ведут себя убедительно.

Он вышел.

А я подумала, что жизнь иногда возвращает тебя не тогда, когда ты ищешь дорогу, а когда окончательно перестаёшь искать.

Павел Романович действительно остался ещё на два дня.

Мы говорили с ним о случае Алины. Не по-деловому даже, а по-медицински — для меня это почти одно и то же. Он задавал вопросы, уточнял, спорил аккуратно. Я отвечала.

Это было странно.

Три года я не говорила на этом языке. Не на понятном пациентам языке давления, таблеток и «немного потерпите». А на другом: анатомические ориентиры, доступы, рубцовая ткань, риски повреждения, варианты хода операции.

Этот язык никуда не исчез. Он лежал внутри, как старая книга в закрытом ящике. Пыльная, но целая.

На второй день Павел Романович предупредил:

— Когда начнётся оформление вашего возвращения, может всплыть история ухода. Я не знаю подробностей, но люди любят пересказывать не факты, а удобные версии.

— Я ушла по собственному желанию. Взысканий не было. Запрета на практику не было.

— Я знаю. Но у вашего бывшего мужа когда-то были связи.

Я посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что он всё ещё может мешать?

— Не так, как раньше. Но отдельные знакомые остались.

— Понятно.

Я не удивилась. Просто услышала вслух то, что давно подозревала.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. Просто счёл нужным сказать.

Надежда Тимофеевна догадалась раньше остальных.

В пятницу вечером мы столкнулись в гардеробе. Она посмотрела своим прямым взглядом и спросила:

— Уходишь?