Когда-то соседка по парте заплатила за моё обучение, а спустя годы я увидела её в углу зала совсем другой
Я знал, что ей нужно не утешение, не объяснение, а объятия, в которых она могла бы безопасно плакать. Не знаю, сколько она плакала. Её плач постепенно стих, переходя в прерывистые всхлипы.
Она подняла голову из моих объятий. Её глаза опухли, как персики. Она посмотрела на меня.
В её взгляде были растерянность и вопрос.
— Назар, это ты?
Она не договорила, но я понял, что она хотела спросить. Я поднял руку и нежно вытер оставшиеся слёзы с её щёк.
Глядя ей в глаза, я не подтвердил и не опроверг. Я лишь сказал с невероятным спокойствием и такой же твёрдостью:
— Соломия, всё прошло. С сегодняшнего дня никто больше не посмеет тебя обидеть. В твоём мире наступил рассвет. Наступил рассвет.
Эти слова, как тёплый луч света, проникли в душу Соломии, которая восемь лет жила во мраке. Она смотрела на меня, и в её глазах смешивались сложные чувства.
Шок, благодарность, зависимость. В конце концов, всё это превратилось в беззвучные слёзы. Она больше не спрашивала.
Между нами, казалось, возникло молчаливое понимание. Некоторые вещи не нужно говорить вслух. Она поняла.
И я понял. Крах Лозового был как шторм, пронесшийся по городу. Но для меня и Соломии, это было как перевернуть тяжёлую страницу книги.
Перевернув её, мы начали новую главу. Три дня спустя из частной клиники пришла потрясающая новость: главврач позвонил лично.
— Назар Андреевич, Соломия, мы нашли идеального донора через экстренную донорскую программу, — в его голосе звучало нескрываемое волнение.
Донор — молодой человек, погибший в результате несчастного случая. Его семья согласилась на донорство. Почка будет доставлена самолётом сегодня днём.
— Мы уже собрали лучшую хирургическую бригаду. Завтра утром сможем провести операцию по пересадке для Марии.
Эта новость, как удар молнии, ошеломила Соломию.
Она стояла с телефоном в руке, не реагируя. Только когда я взял у неё телефон и уточнил все детали у главврача, она очнулась. Она схватила меня за руку так сильно, что её пальцы побелели.
— Назар, я не сплю? Моя мама… моя мама будет спасена?
Её голос дрожал. Я посмотрел на её лицо, полное неверия, и твёрдо кивнул.
— Да, это не сон. Твоя мама будет спасена.
В этот момент я увидел в её глазах небывалый свет. Этот свет назывался надеждой.
На следующий день мы рано утром приехали в больницу. Марию уже готовили к операции. Она держала Соломию за руку; в её глазах стояли слёзы, но держалась она спокойно.
«Соломия, это я тебя так измучила. Ты не волнуйся, мама обязательно поправится. Больше никогда не дам тебе страдать».
Соломия, плача, качала головой.
— Мама, ты не мучила меня. Главное, чтобы ты была здорова.
Этот короткий разговор, казалось, отнял у Соломии все силы. Когда над операционной загорелся красный свет, Соломия пошатнулась. Я тут же поддержал её.
— Не волнуйся, всё будет хорошо.
Я усадил её на скамейку в коридоре. Операция длилась долго.
Каждая минута, каждая секунда были пыткой. Соломия не находила себе места, нервно сжимая руки и шепча:
— Всё будет хорошо, всё будет хорошо.
Её руки были ледяными. Я взял её маленькую ладонь в свою, пытаясь передать ей хоть немного тепла.
— Не бойся. Я здесь, — тихо сказал я, глядя на неё.
Эти три слова, казалось, обладали какой-то магической силой. Её растерянный взгляд медленно сфокусировался.
Она повернулась, посмотрела на меня и решительно кивнула. Время тянулось в мучительном ожидании. С раннего утра до полудня, а потом до вечера.
Прошло целых восемь часов. Когда дверь операционной наконец открылась, мы оба вскочили одновременно. Главный хирург снял маску; лицо у него было уставшим, но на губах держалась улыбка облегчения.
— Назар Андреевич, Соломия.
— Операция прошла очень успешно. Жизненные показатели пациентки стабильны, признаков острой реакции нет. Теперь ей нужно спокойно восстанавливаться, и скоро она сможет вернуться к нормальной жизни.
Успешно, действительно успешно. Нервы Соломии, натянутые в течение восьми лет, в этот момент окончательно не выдержали. Её ноги подкосились, и она начала падать…
