Коли мати-генерал дізналася, що сталося з її сином, мовчати вона вже не могла
«Свидание с рядовым Данилом Романюком. Я его мать», — сказала Оксана.
Солдат связался с кем-то по рации, несколько раз повторил фамилию, потом открыл ворота и проводил ее в небольшую комнату для посетителей. Помещение было чистым, но пустым и безликим. Стол, несколько стульев, окно с решеткой, запах хлорки и старой краски. Оксана поставила сумку рядом, села ближе к окну и прислушалась к шагам за дверью.
Каждая деталь раздражала ее своей казенной аккуратностью. На стене висело пожелтевшее расписание приема посетителей, в углу стоял кулер без стаканчиков, под подоконником виднелась темная полоска неотмытой пыли. Она подумала, что Данил, возможно, сидел здесь когда-то с чужими родителями своих сослуживцев и делал вид, что ему не одиноко. В этой мысли не было ничего страшного, но она больно кольнула. Оксана развернула сумку так, чтобы контейнеры не опрокинулись, провела ладонью по ткани ручки и поймала себя на том, что слушает коридор так же внимательно, как когда-то слушала эфир перед выходом группы.
Сейчас он войдет, думала она. Высокий, похудевший, но живой. Она увидит, как он смутится, потому что не хотел ее приезда, потом улыбнется, и все станет на свои места. Она обнимет его осторожно, чтобы не смутить перед солдатами, и отдаст контейнеры. Он скажет, что она зря волновалась. Она поверит, потому что захочет поверить.
Прошло десять минут. Потом еще десять. За дверью кто-то прошел, остановился, снова ушел. Оксана не двигалась, но внутри у нее уже натягивалась тонкая струна. Когда дверь наконец открылась, она поднялась слишком быстро, почти с надеждой. Но на пороге стоял не Данил.
В комнату вошел коренастый сержант с загорелым лицом и улыбкой, натянутой так неестественно, будто ее приклеили. На форме была нашивка с фамилией «Роман Кравчук». Он представился командиром отделения, в котором служил ее сын.
«Вы мать рядового Романюка? Я сержант Кравчук, его непосредственный командир», — сказал он, стараясь держаться бодро.
«Где мой сын?» — спросила Оксана.
Вопрос прозвучал ровно, но сержант едва заметно вздрогнул. Его глаза метнулись к двери, потом куда-то за ее плечо, будто в коридоре стоял человек, от которого зависело каждое его слово. Оксана не обернулась. Она уже почувствовала этот чужой взгляд, оценивающий, внимательный, неприятный.
«Понимаете, рядовой Романюк со вчерашнего дня находится в санчасти. Сильная вирусная инфекция, высокая температура. Его изолировали, чтобы не было распространения по подразделению», — выпалил сержант, словно боялся забыть заученный текст. «У нас сейчас строгий карантинный порядок. Очень жаль, что вы приехали зря».
Оксана смотрела на него молча. Слова могли быть правдоподобными, но лицо говорило другое. Пот выступил у него на висках, уголок губ дергался, плечи были слишком напряжены для человека, сообщающего о простуде.
«Если он в санчасти, я пройду туда», — сказала она. «Мне не нужно свидание. Я просто посмотрю на него и уйду».
«Нет, это никак нельзя!» — сержант почти сорвался на крик, сразу смутился и заговорил тише. «Туда посторонним вход строго запрещен. Понимаю, вы мать, но правила есть правила. Ему дают лекарства, за ним смотрят. Я лично прослежу, чтобы ему передали все необходимое».
Он опять быстро взглянул в коридор. Оксана уловила движение за его спиной. Вдалеке, у поворота, стоял старший прапорщик Назар Савчук. Она видела его когда-то мельком во время инспекции учебного центра и запомнила неприятные глаза человека, умеющего угождать начальству и давить тех, кто слабее. Он не вмешивался, но вся сцена, казалось, шла по его немому указанию.
Кравчук попытался заслонить его собой, но поздно. Оксана уже все заметила: напряжение между ними, поспешную ложь, страх сержанта, самодовольную настороженность прапорщика. Простуда не пахла так. Так пахло сокрытием.
Она не стала давить. Опыт подсказывал: если дернуть сеть слишком резко, рыба уйдет на глубину. Оксана мягко кивнула, словно смирилась…
