Лариса собирала мужа на юбилей и решила выбросить старый костюм, пока не нашла в кармане неожиданную вещь

Оксана и Тарас ещё несколько раз приезжали к особняку. Они видели, как Гордей выходит оттуда в коже и шлеме, как неуверенно садится за руль, как девушка-инструктор терпеливо показывает ему движения. Сначала он держался скованно, боялся резко повернуть, слишком долго ставил ноги, то и дело оглядывался. Потом постепенно осмелел. В его походке снова появилось привычное самодовольство, будто он уже видел себя героем новой роли.

Оксана смотрела на это с холодным недоумением. Тест ДНК, тайная дочь, загадочная фирма, мотоцикл, костюм байкера — всё не складывалось в одну картину. Версия о съёмках окончательно рассыпалась. Версия о похищении тоже. Оставалось признать, что Гордей добровольно участвует в чём-то, о чём не собирался говорить жене ни слова.

Тарас держался рядом спокойно. Он не торопил её с выводами, не подталкивал к разговору, не требовал немедленно выложить всё отцу. Иногда они сидели в машине молча, и Оксана ловила себя на странной мысли: это молчание не давит. Рядом с Гордеем тишина всегда была служебной, заполненной ожиданием его следующего желания. Рядом с Тарасом она впервые за долгое время могла просто дышать.

Варвара тем временем меняла планы. История с мотоциклом требовала ускорения. Фестиваль байкеров, который должен был пройти через две недели, подходил идеально. Там будет толпа, шум, кожа, металл, рев моторов, восторженные зрители и достаточно хаоса, чтобы заранее подготовленная случайность выглядела судьбой. Её технические люди уже изучали трассу, мост, ограждение, все слабые места. Варвара не любила неопределённости. Если уж ставить финальную точку, то так, чтобы никто не увидел руки, державшей перо.

Она поймала Гордея в одной из дальних комнат особняка перед зеркалом. Он примерял очередной кожаный наряд и любовался собой с такой самозабвенной серьёзностью, что Варвара едва не поморщилась. Не мужчина, не артист, а павиан в витрине, подумала она. Тут же оборвала себя. Даже глупая пешка может сыграть важную роль, если поставить её на нужную клетку.

— Завтра получите новый комплект, — сказала она ему. — Тот самый, о котором говорили. Но взамен мне нужно, чтобы вы перестали робеть на мотоцикле. Марина должна увидеть не ученика, а мужчину, ради которого стоит забыть любого байкера.

Гордей оживился. Его слабость к красивой одежде была сильнее осторожности.

— Думаете, она оценит?

— Она оценит эффект, — сухо ответила Варвара. — А вы всю жизнь умеете производить впечатление. Вот и производите.

Марина и правда отреагировала именно так, как требовалось. Когда Гордей сообщил ей, что теперь тоже приобщается к миру байкеров и собирается появиться на фестивале, она пришла в восторг. Её глаза заблестели, голос стал звонче. Ей нравилась сама мысль: знаменитый актёр, который ради неё меняет гладкий смокинг на кожу и металл. Единственное, что её тревожило, — успеет ли она подобрать эффектный наряд.

Варвара решила эту проблему мгновенно. К фестивалю Марина получила обтягивающий кожаный наряд с металлическими деталями. В нём она выглядела вызывающе прекрасно, как охотница за мужскими взглядами. Гордей, увидев её, почти забыл, что всё это начиналось с ревности к какому-то мотоциклисту. Он снова чувствовал себя главным героем.

Утром того же дня Демьян Назарович Турченко получил конверт лично в руки. Люди Варвары позаботились, чтобы письмо дошло без задержек и посторонних глаз. Внутри лежали два листа: приглашение на фестиваль с перечнем участников и копия теста ДНК, где отцом Софии Савчук значился Гордей Гриневич.

Лицо Турченко не изменилось сразу. Оно будто окаменело изнутри. Он медленно перечитал строки, положил лист на стол, потом снова взял. Слова не исчезли. Имя мужчины, которого он знал как городского актёра, стояло рядом с именем девочки, которую весь дом считал его дочерью. Хуже было другое: среди участников фестиваля значились Гордей и Марина.

Непрошеные воспоминания поднялись из прошлого, хотя Демьян Назарович давно научился закрывать эту дверь. Когда-то он был подростком из исправительного учреждения для трудных мальчишек. Старое мрачное здание, строгий распорядок, учёба, работа, короткие часы свободы. Именно там он неожиданно полюбил читать. Библиотека была бедной, книги потрёпанными, но он проглатывал всё, что находил. Сильнее всего его тогда зацепила трилогия Теодора Драйзера о желании, власти, деньгах и человеке, который строит себя сам.

Фрэнк Каупервуд стал для юного Демьяна почти путеводной звездой. Он решил выбраться, получить образование, заняться финансовыми делами и стать человеком, перед которым открываются двери. Долго и упорно шёл к этому. Только первый капитал добыл не по книжным правилам. Он предал ближайшего друга. Ястреб доверял ему, а Демьян выбрал деньги и безопасность. Об этом он потом почти не думал. Точнее, научился не думать.

Любовь к Марине он считал знаком судьбы. В романах его кумира тоже была поздняя, почти последняя любовь к юной женщине редкой красоты. Демьян даже разыскал изображение женщины, ставшей прообразом той героини, долго рассматривал её лицо и убеждался: Марина дана ему не случайно. Та же безупречность линий, та же холодноватая красота, та же власть над мужским воображением. Он верил своей девочке полностью. Не хотел, не мог представить, что она способна на обман.

Софию он содержал добросовестно, хотя настоящей отцовской нежности так и не испытал. Это смущало его, но он не вглядывался в себя слишком глубоко. Теперь лист бумаги будто насмешливо объяснял всё. И всё же Турченко не поверил сразу. Он привык проверять. Он поедет на фестиваль, увидит Марину собственными глазами, поймёт, кто и зачем прислал ему эту мерзость. Если это клевета, виновный пожалеет. Если правда — тогда мир уже не будет прежним.

Он долго сидел за столом, не вызывая охрану и не отдавая распоряжений. Перед глазами стояла Марина: смеющаяся, капризная, беззаботно протягивающая ему тонкую руку, когда ей хотелось новой покупки или поездки. Он знал её легкомыслие и всё равно называл это нежностью. Знал пустоту многих её слов и всё равно слышал в них музыку. Любовь в его возрасте была не светом, а ослеплением. И он сам когда-то согласился не видеть…