Мама оставила мне наследство и странное письмо, попросив пока скрыть правду от жены

— Доброе утро, Остап Романович, — произнёс в трубке спокойный мужской голос. — Вас беспокоит нотариус Богдан Миронович. Сегодня к десяти утра вам необходимо приехать ко мне в контору. Вопрос срочный, откладывать нельзя. Речь идёт о документах вашей покойной матери.

Я крепко сжал телефон. Значит, письмо не было последним бредом измученного болезнью человека.

— Что за документы? — спросил я сипло.

— По наследственному распоряжению Галины Степановны, — ответил нотариус. — Она оставила очень точные указания. Исключительно точные.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд слушал короткие гудки, чувствуя, как сонная тяжесть ночи уступает место сухой, ледяной собранности. Мама всё продумала заранее. Не в последние часы, не в случайном порыве — задолго до своей смерти.

Я пошёл в ванную, включил воду и долго плескал в лицо, пока кожа не онемела. Потом вытерся жёстким полотенцем, надел чистую рубашку и застегнул пуговицы одну за другой, будто готовился не к поездке к юристу, а к бою. Когда вышел на кухню, все трое уже сидели за столом.

Мирослава хозяйничала у плиты, разливала кофе так уверенно, словно этот дом давно принадлежал ей. Тарас вертел в руках телефон и слишком поспешно сунул его в карман, заметив меня. Оксана подняла глаза, улыбнулась мягко, участливо.

— Ты хоть немного поспал? — спросила она.

В горле поднялась тошнота. Я заставил себя сесть и ответить ровно:

— Нет.

Мирослава молча пододвинула ко мне чашку. Я взял её за ручку, кивнул и стал ждать. Внутри появилась холодная уверенность: молчать эти люди долго не смогут.

Первым не выдержал Тарас.

— Слушай, Остап, — начал он, откидываясь на спинку стула и делая вид, будто разговор ему почти безразличен. — Ты уже узнавал, что там после тёти Гали осталось? Всё-таки наследственные дела сами себя не оформят. Сроки, бумаги, нотариус — сам понимаешь.

Он говорил лениво, но глаза выдавали нетерпение. Я сделал глоток кофе. Горечь обожгла язык и словно вернула мыслям остроту.

— Ничего там не осталось, Тарас, — сказал я именно так, как просила мама. — Одни старые долги. Придётся теперь разбираться и выплачивать.

На кухне стало так тихо, что я услышал, как за окном щёлкнула ветка. Они переглянулись почти мгновенно: Тарас и Мирослава — коротко, зло, с плохо скрытым разочарованием; Оксана опустила глаза, но уголок её губ дрогнул. Ни удивления, ни сочувствия, ни естественного испуга перед чужими долгами. Только досада людей, у которых из рук ускользнуло ожидаемое.

Эта пауза сказала больше, чем любой разговор. Если бы они ничего не знали и ничего не ждали, реакция была бы другой: вопрос, тревога, попытка понять, насколько всё серьёзно. Но передо мной сидели люди, которые уже мысленно приготовились к одному исходу и получили другой. Я видел, как Тарас на секунду сжал челюсти, как Мирослава быстро отвела взгляд к чашкам, как Оксана спрятала руки под столом. Их лица слишком быстро закрылись масками, но первое движение уже успело выдать правду.

— Господи, ещё и это, — наконец запричитала Мирослава, но голос был пустой, словно в нём заранее отмерили нужную порцию скорби. — Мало беды, так теперь с деньгами возня.

Тарас потер шею, отвернулся к окну.

— Да, бумажные дела — морока, — протянул он уже без прежнего огня. — Если надо будет что-то перевезти, скажешь.

Я поднялся, сказал, что должен съездить по важному делу, и вышел, не объясняя куда. Старое здание нотариальной конторы стояло в центре, за тяжёлой дверью с потёртой ручкой. Богдан Миронович встретил меня стоя — высокий седой мужчина с внимательным лицом и строгими очками. На зелёном сукне его стола лежала толстая папка, а поверх неё — новый конверт. На нём маминым почерком было написано моё имя. Увидев эти буквы, я понял: самое страшное ещё не раскрыто…