Мать солдата появилась на плацу в простом платке, и вскоре весь гарнизон понял, что недооценил её
Домой Павел вернулся после полуночи. На маленькой кухне тикали часы, в кастрюле под полотенцем остывала гречка, а мать сидела у окна и штопала серую рабочую куртку. Темный платок закрывал ее волосы, уши и почти всю шею. Она носила его даже дома, снимая лишь перед сном, когда была уверена, что сын уже не зайдет в комнату.
Мария молча взяла его за запястье. Кожа там, где заканчивались перчатки, покраснела, на ладони лопнул старый волдырь. Павел попытался отшутиться, но она принесла аптечку и стала наносить мазь короткими осторожными движениями. Ее пальцы дрожали, хотя на кухне было тепло.
За последние месяцы она несколько раз предлагала ему уволиться, но Павел каждый раз считал расходы: коммунальные квитанции, лекарства для ее поврежденной кожи, рассрочку за стиральную машину. Мать подрабатывала ремонтом одежды, и возле дивана постоянно лежали пакеты с вещами заказчиц. Ее заработка хватало на продукты, но не на спокойствие. Постоянный трудовой договор Павла должен был изменить их жизнь.
— Опять отстойник? — спросила она.
Он кивнул и спрятал свою копию акта между рекламными листовками. На холодильнике висел конверт с двумя именными приглашениями на день открытых дверей: одно предназначалось Павлу, другое — Марии. В программе значились презентация новой линии, вручение удостоверений молодым специалистам и встреча с семьями сотрудников. Павел принес конверт утром и не собирался показывать матери, но она нашла его в кармане куртки.
Она провела ногтем по напечатанному имени директора. Лицо ее изменилось так быстро, что Павел забыл о больных руках. Мария перечитала имя Сергея Литвина, затем поднялась, неловко задела чашку и долго вытирала со стола несколько капель холодного чая.
— Я думала, он давно ушел с комбината, — произнесла она наконец. — Значит, это он заставляет тебя выполнять самую грязную работу. И ты почти два года молчал. Теперь это касается не только тебя.
На следующий день Мария достала из шкафа жестяную коробку из-под печенья. Павел видел ее с детства: там лежали катушки, пуговицы и обрезки тесьмы. Когда он вошел, мать резко закрыла крышку. На столе остался край тонкого листа с выцветшими синими строками, но Мария накрыла его ладонью и спросила, пойдет ли сын на церемонию.
— Меня могут уволить еще до церемонии, — ответил Павел. — И тебе там делать нечего.
Мать хотела что-то сказать, но только затянула узел платка. Павел заметил у нее за ухом светлую неровную полоску. Он знал о старом производственном ожоге, однако всякий раз отводил глаза: так было принято в их доме. Мария называла случившееся аварией, не упоминала имен и никогда не рассказывала, почему после больницы больше не вернулась на работу.
В субботу мастер Дмитрий Савчук передал Павлу письменное распоряжение — в одиночку очистить жироулавливатель под старым цехом. По инструкции такую работу выполняли вдвоем, с открытой дверью и переносным датчиком воздуха. Дмитрий избегал его взгляда, теребил край своего экземпляра распоряжения и уверял, что второй работник подойдет позже, а пока нужно начинать, иначе смена не уложится в график.
Через двадцать минут в тесной камере у Павла зашумело в ушах. Вентилятор не включался, рация отвечала треском, а тяжелая дверь за спиной захлопнулась от сквозняка. Он дернул ручку, вдохнул тяжелый воздух с прогорклым запахом и почувствовал, как колени становятся ватными.
Он попытался вспомнить требования инструкции, знание которой проверяли на аттестации: не паниковать, опуститься ближе к полу, подать сигнал. Но в памяти звучал только голос Литвина — про квартиру, мать и пропуск, который завтра не сработает. Павел ударил гаечным ключом по двери. Первый удар вышел слабым, второй отдался болью в запястье, а для третьего уже не хватило воздуха.
Последним, что Павел услышал перед тем, как осесть возле ржавой лестницы, был стук металла о металл. Кто-то снаружи бил в заклинившую дверь и хрипло звал его по имени…
