Медсестру хотели уличить в плохой работе, но скрытая проверка показала совсем другое
— Узнай, — повторил Назар.
Следующие три дня внешне ничем не отличались от обычных. Совещания, отчеты, звонки, подписи, сметы. Назар занялся питанием в третьей клинике и выяснил, что дело не в поставщике, а в поваре, которая после урезанной премии пересаливала блюда почти демонстративно. Подписал договор на оборудование для второй клиники. Утвердил квартальный бюджет. Провел два разговора с юристами.
Но между делами он снова и снова возвращался мыслями в ночной коридор. К запаху антисептика. К хриплому дыханию старика. К тому, как Ярина склонялась над зеленой тетрадью, будто понимала: если она не запишет этих людей, их не запишет никто.
На третий день Тимофей положил на его стол тонкую картонную папку. Самую простую, из канцелярского магазина.
— Все, что получилось узнать без лишнего шума.
Назар открыл папку.
Ярина Мельник родилась в небольшом поселке далеко от большого города. Отец работал водителем, ушел из семьи, когда она была еще ребенком, уехал на заработки и больше не вернулся. Мать, Надежда Семеновна, сначала работала на ферме, потом устроилась уборщицей в местную поликлинику. Денег почти не было, выручал огород. Когда Ярине исполнилось четырнадцать, мать умерла от инсульта прямо на работе. Мыла пол в приемном отделении, присела на корточки и не смогла подняться. Врач был один на все здание, помощь пришла слишком поздно.
Ярину забрала тетка. Жилье тесное, муж тетки пил, сама тетка вскоре тяжело заболела. Через несколько лет Ярина фактически стала взрослой за двоих — за себя и за младшую сестру Лесю. У Леси с детства были серьезные нарушения движения. Сначала ходунки, потом кресло. Нужны были занятия, массажи, лекарства, реабилитация. Все стоило денег, которых никогда не хватало.
Ярина поступила в медицинский колледж на бесплатное место и училась отлично. Одновременно работала санитаркой в той же местной больнице, где когда-то мыла полы ее мать. Тот же линолеум, тот же запах хлорки, те же ведра, только теперь это была не память, а ее собственная работа. После колледжа она устроилась в большую городскую больницу. Продержалась там пять лет, потом перебралась ближе к крупному городу, где можно было получать больше и где у Леси оставалось больше шансов на лечение.
В «Вересе» Ярина работала на полторы ставки. По выходным подрабатывала сиделкой у тяжелых пациентов, иногда по десять-двенадцать часов подряд. Лесе было двадцать два. Сестры жили в комнате общежития: шестнадцать квадратных метров на двоих, общая кухня на этаже, общий душ. Леся дистанционно училась на бухгалтера и ждала квоту на операцию по коррекции контрактуры. Очередь могла растянуться почти на год. Платное лечение стоило почти полмиллиона — сумма для них не просто большая, а недосягаемая.
В папке была фотография из социальной сети. Ярина и Леся сидели рядом на фоне стены с выцветшими обоями. Ярина обнимала сестру за плечи. Леся улыбалась широко, открыто, без привычки к достатку, но с радостью человека, у которого рядом есть свой.
Назар закрыл папку и долго молчал.
— Сколько она расходует в месяц? — спросил он.
Тимофей открыл блокнот.
— По подсчетам Шевчука, перерасход около двадцати двух тысяч по закупочным ценам. Перевязочные материалы, антисептики, недорогие препараты, расходники.
— Двадцать две тысячи, — повторил Назар.
Каждый четверг он обедал в ресторане, куда раньше ходил с Верой. Она любила там пасту с трюфелем. После ее смерти Назар продолжал приезжать один: садился за тот же столик, заказывал то же блюдо, съедал половину, оставлял щедрые чаевые и уезжал. Четыре таких обеда в месяц почти равнялись тому, что Ярина тратила на людей без адреса и документов.
Стоимость его привычки оказалась почти равной стоимости ее милосердия.
— Риски для клиники реальные? — спросил он, хотя ответ знал заранее.
— Реальные, — сказал Тимофей. — Если кто-то после такой помощи пострадает, претензии пойдут к клинике. Документов нет, согласий нет, официального учета нет. Под ударом лицензия, страховка, репутация.
— Понимаю…
