Медсестру хотели уличить в плохой работе, но скрытая проверка показала совсем другое

Назар снова открыл папку, посмотрел на фотографию, затем закрыл.

— Назначь мне встречу с ней. В третьей клинике. В кабинете Шевчука. Послезавтра утром, после ее ночной смены.

— Шевчук должен быть?

— Нет.

В семь тридцать утра Ярина Мельник вошла в кабинет заместителя главного врача. Ночное дежурство только закончилось, и усталость была видна в каждом движении: в бледности лица, в темных кругах под глазами, в том, как она чуть медленнее обычного придержала дверь. Она ожидала увидеть Шевчука. Вместо него за столом сидел мужчина, которого она не узнала в первую секунду.

Потом ее лицо изменилось.

— Сергей Антонович?

— Назар Григорьевич Дорошенко, — сказал он. — Владелец сети «Верес».

Кровь ушла с ее лица не мгновенно, а постепенно, будто в комнате стало холоднее. Губы сжались. Пальцы на ручке двери побелели. Она поняла все сразу. Назар видел, как под усталостью включается внутренняя собранность: удар неизбежен, значит, надо стоять ровно.

— Садитесь, Ярина Савельевна.

Она села напротив. Спина прямая, руки на коленях, пальцы сцеплены. Ни испуганной улыбки, ни попытки смягчить момент. Поза человека, который готов принять последствия.

— Вы понимаете, о чем пойдет разговор?

— Думаю, да.

— Я видел ваших ночных пациентов.

Она на миг закрыла глаза. Потом открыла.

— Тогда мне, наверное, нечего скрывать.

— Скрывать — нет. Объяснить — да.

— Я не стану оправдываться, — сказала Ярина. Голос был ровный, хотя и тихий. — Я нарушала порядок. Впускала людей без оформления, использовала материалы клиники без разрешения, не вносила их в официальный журнал. Создавала для вас риски и расходы. Я это понимаю.

— И продолжали.

Она впервые посмотрела ему прямо в глаза. Во взгляде не было просьбы. Не было вызова. Только усталая ясность.

— Дядя Петро с воспаленной рукой не дойдет до обычного приема. У него нет документов, нет постоянного адреса, удостоверение потеряно. Чтобы восстановить, нужны деньги, время и место, куда придет ответ. У него нет ни того, ни другого, ни третьего. В приемном отделении ему, может быть, обработают рану, если будет свободная минута. А может быть, отправят дальше. Через пару недель у него может начаться заражение. А у меня в шкафу есть антисептик, бинт и пять минут.

— Вы рискуете моей клиникой.

— Да, — сказала она сразу. — Поэтому я не прошу оставить меня на работе.

Назар молчал.

За окном на подоконник села маленькая птица. Постучала клювом по металлу, взмахнула крыльями и исчезла. Ярина даже не повернула головы.

— Увольняйте, — продолжила она. — Я найду другое место.

Он откинулся в кресле. Кресло Шевчука было ниже и жестче его собственного, и Назар чувствовал себя в нем неудобно, будто занял не только чужое место, но и чужую роль. Перед ним сидела женщина после двенадцати часов на ногах. Женщина, которая почти не спала ночью, кормила незнакомых людей бутербродами из своего пакета, заботилась о сестре и все равно не просила жалости. Она не рассказывала о тяжелом детстве. Не давила бедностью. Не торговалась. Она говорила точно, почти медицински: есть человек, есть риск, есть доступное средство, есть действие.

— Я не собираюсь вас увольнять, — сказал Назар…