Молодые решили уйти от свекрови, чтобы начать спокойную жизнь, но вскоре свёкор принёс тревожную новость

Подготовка к свадьбе оказалась делом шумным, забавным и местами почти безумным. Олеся сначала хотела все сделать тихо: регистрация, семейный ужин, без лишних гостей и суеты. Но против нее выступили сразу несколько человек.

Первой была София.

— Даже не думай, — заявила она. — Ты столько лет выбиралась из чужих ошибок, что теперь обязана красиво войти в собственное счастье.

— Ты говоришь так, будто это спектакль.

— В некотором смысле да. Только главный зритель — ты сама. Потом будешь вспоминать и радоваться, а не думать, что опять сэкономила на себе.

Вторым был Кирило. Он не настаивал на пышности, но однажды, когда Олеся в очередной раз предложила «просто расписаться», внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Я хочу видеть тебя в свадебном платье. Не потому, что так принято. А потому, что ты сама когда-то мечтала о настоящей семье, и мне не хочется, чтобы ты снова отказывала себе в празднике из страха показаться смешной.

Олеся не нашлась, что ответить.

Третьей стала тетя Люба. Она вообще считала, что раз уж в семье намечается сразу две свадьбы, экономить на радости грех.

— Мы с Павлом, конечно, люди взрослые, можем и скромнее, — говорила она, раскладывая на столе списки гостей. — Но вам надо нормально. Чтобы дети запомнили, чтобы Ника платье красивое надела, чтобы Мирон понял: семья — это не только трудности, а еще и праздник.

Петр Степанович соглашался с ней во всем, хотя иногда украдкой вычеркивал из списка какие-то слишком затратные пункты. Тетя Люба тут же замечала и возвращала обратно.

— Павел, не жадничай на собственном счастье.

— Я не жадничаю, я рационализирую.

— Вот и рационализируй где-нибудь подальше от моего списка.

Дети воспринимали подготовку как большое приключение. Ника помогала выбирать украшения, Мирон отвечал за музыку и уверял, что без его плейлиста праздник будет обречен на скуку, Петрик требовал быть «самым главным мальчиком» и репетировал, как будет нести кольца, хотя никто пока не был уверен, что ему можно доверить такую ответственную миссию.

Кирило после развода официально забрал Нику к себе. Девочка переехала спокойно, но Олеся видела, что за этой внешней выдержкой прячется тревога. Ника старалась быть удобной: не капризничала, не просила лишнего, сама убирала вещи и несколько раз спросила, не мешает ли она.

Однажды Олеся застала ее в детской у окна. Девочка сидела на подоконнике и смотрела во двор.

— Скучаешь по маме? — спросила Олеся.

Ника пожала плечами.

— Немного. Она звонит. Просто у нее теперь новая жизнь. А у папы тоже новая. Я не хочу быть лишней.

Олеся села рядом.

— Ты не лишняя. Даже не думай так. Когда семья становится больше, это не значит, что кому-то не хватает места. Это значит, что придется купить больше чашек и чаще мыть пол.

Ника посмотрела на нее и впервые за вечер улыбнулась.

— Больше чашек — это не страшно.

— Совсем не страшно. У нас Петрик иногда разбивает их быстрее, чем мы покупаем.

С того дня девочка стала расслабляться. Она спорила с Мироном о музыке, учила Петрика аккуратно складывать кубики, приносила Олесе чай, когда та задерживалась с документами, и однажды робко спросила, можно ли ей называть ее не тетей, а просто Олесей. Олеся согласилась, хотя в груди защемило от того, как осторожно ребенок ищет свое место.

Руслан в это время окончательно потерял прежнюю уверенность. Его молодая жена быстро устала от роли восторженной спутницы. Ей хотелось дорогих подарков, развлечений, постоянного внимания, а Руслан все чаще задерживался на работе не из-за дел, а потому что домой возвращаться не хотелось. Разговоры между ними превращались в ссоры, ссоры — в молчание, молчание — в раздражение, от которого не спасали ни красивые вещи, ни прежнее ощущение победы.

Иногда он видел Олесю в коридоре. Теперь на ее руке открыто сияло кольцо, а рядом с ней все чаще появлялся Кирило — спокойный, уверенный, без желания что-то доказывать. Руслан ненавидел эту спокойную уверенность сильнее, чем чужое богатство или молодость. Она означала, что Олесе больше не нужен ни его взгляд, ни его сожаление, ни его признание.

Несколько раз ему хотелось подойти и сказать, что он был неправ. Что любит ее. Что готов принять Петрика, бороться, вернуть. Но каждый раз он понимал, насколько жалко это прозвучит теперь, когда она уже выбрала другого. И все равно чувство потери жгло его изнутри.

Олеся старалась не замечать. У нее было слишком много настоящей жизни, чтобы возвращаться к прошлой. Платье, дети, работа, документы, новая должность у главного инженера, которому она помогала войти в курс дел, разговоры с Кирило по вечерам, планы о том, как объединить их дома и не потерять в этом хаосе здравый смысл.

Однажды Кирило привез ее на базу, где они решили провести свадебный вечер. Озеро было уже знакомым, но теперь оно казалось не местом тревожных признаний, а началом чего-то устойчивого.

— Здесь? — спросил он.

Олеся прошла по деревянной дорожке, посмотрела на домики, на берег, на лавочки, на воду, где когда-то он предложил ей кольцо.

— Здесь, — сказала она. — Лучше места не придумать.

Кирило подошел сзади и осторожно обнял ее за плечи.

— Не жалеешь?

— Пока нет.

— Пока?

— Я честная женщина. Вдруг ты будешь храпеть, разбрасывать носки и тайно кормить Петрика конфетами перед ужином?

— Первые два пункта могу отрицать, третий — не обещаю.

Олеся рассмеялась и повернулась к нему.

— Тогда, наверное, справимся.

Он поцеловал ее в висок.

— Обязательно справимся…