Муж требовал избавиться от кошки из-за аллергии, но скрытая камера показала совсем другую причину

— С договором, платежами и распиской от мамы.

Он улыбнулся.

— Не знаю. Ты же у нас хозяйственная. Наверное, потеряла.

Марина почувствовала, как внутри поднялась паника. Расписка была важной. Мать настояла тогда, несмотря на Артемовы обиды: «Не потому что не доверяю, а потому что жизнь длинная». В расписке было написано, что деньги от продажи дачи переданы именно на покупку квартиры для Марины, с подписью Артема и датой. Тогда это казалось формальностью. Теперь — последней ниткой.

— Ты ее взял.

— Докажи.

Он сказал это почти с удовольствием.

Ольга положила Марине руку на плечо.

— Поехали. На сегодня хватит.

— Нет, — прошептала Марина. — Без папки нельзя.

— Можно. У тебя есть копии?

Марина покачала головой. Она не помнила. Возможно, сканировала когда-то для банка, возможно, отправляла Артему, возможно, нет. Мысли путались.

Артем наклонился к ней ближе.

— Вот видишь, Марин. Ты устала. Нервная. Придумала камеру, любовницу, теперь какие-то бумажки. Поезжай к маме, отдохни. А я потом решу, что делать дальше.

В этот момент Марина впервые ясно поняла: он не просто хотел избавиться от кошки. Он хотел, чтобы она сама показалась слабой, истеричной, неадекватной. Чтобы всем вокруг было проще поверить ему.

Она взяла сумку с документами, переноску с вещами Муси, несколько свитеров. Уходя, остановилась у кухни. Фикус на верхней полке стоял чуть криво. Камера все еще была там.

Артем проследил за ее взглядом.

— Забирай свою игрушку, — сказал он. — И учти: за незаконную съемку тоже отвечают.

Марина сняла камеру, положила в карман.

— За обман тоже.

Эту ночь она провела у Ольги. Муся, освоившись, забралась к ней на диван и легла у живота, как раньше. Марина почти не спала. Стоило закрыть глаза — перед ней вставала Лена на ее кухне, Артем с мазью, его голос: «Она не полезет судиться, ты ее знаешь».

Утром Ольга отвезла ее к матери. Мать сидела в кресле у окна, в шерстяной кофте, бледная, но глаза у нее были ясные. Марина включила запись. Сначала боялась смотреть на мать, но та слушала молча, только пальцы сжимались на подлокотнике.

Когда запись закончилась, мать сказала:

— Хорошо.

Марина вскинула глаза.

— Что хорошо?

— Что теперь… ты знаешь.

И вдруг Марина разрыдалась. Не красиво, не тихо, а так, как плачут от долгого напряжения: с хрипом, с мокрым лицом, с судорожными вдохами. Мать с трудом подняла здоровую руку и положила ей на голову.

— Дочка… бумага есть.

Марина замерла.

— Какая?

— Расписка. Копия. У меня.

— У тебя?