Дочь вернулась к матери после десяти лет разлуки, и та сразу поняла, что просто утешением здесь не обойтись

— Я поняла.

— Думаю, нам стоит поговорить как две взрослые женщины. Без адвокатов, без бумаг. Речь о наших детях и о внучке.

— Мы с вами незнакомы, — сказала Марта Андреевна. — Говорить нам не о чем.

— Но Злата общая.

— У меня нет привычки обсуждать детей за их спиной. Интересы моей дочери представляет адвокат. Все предложения — туда.

Голос Варвары стал жестче, хотя она все еще держалась ровно.

— Вы понимаете, что если все это пойдет до конца, пострадают все? Ваша дочь тоже подписывала документы.

— Это угроза?

— Это реальность.

— Тогда в ответ реальность, — произнесла Марта Андреевна. — Моя дочь подписывала документы в рамках своей должности и без знания преступной схемы. Это доказывается. Ваша осведомленность, насколько я вижу, тоже доказывается. Только иначе.

Пауза на линии стала плотной.

— Больше на этот номер не звоните.

Марта Андреевна завершила разговор.

Олеся стояла в дверях кухни. Она слышала почти все.

— Она пыталась тебя запугать?

— Торговаться, — поправила мать. — Для нее это привычнее. Но торг возможен, когда обе стороны хотят сделки.

— А ты не хочешь?

Марта Андреевна посмотрела на дочь.

— Она выбросила тебя с ребенком на улицу и рассчитывала, что тебе некуда идти. Она пыталась давить на тебя через Злату. И если схема подтвердится, она годами забирала деньги из того, что должно было идти на общественные объекты, школы, больницы, людей. Нет, Олеся. Я не хочу договариваться.

Она взяла очки и ушла в кабинет.

Олеся осталась у окна. Снаружи шел мелкий дождь — ровный, серый, осенний. Несколько дней назад она стояла на лестничной площадке с двумя чемоданами и не знала, откроет ли мать дверь. Теперь она находилась в доме, где люди действовали спокойно и точно, где никто не суетился, но каждый делал свое. И она больше не была только испуганной женщиной, которую выгнали. Она собирала документы, училась отвечать, искала работу. Она участвовала в собственной жизни.

Предварительное заседание по делу о разделе имущества состоялось через две недели. Олеся пришла с Дариной Павловной. Варвара Степановна была с Мельником и еще одним адвокатом, молодым, безупречно одетым, с тяжелым портфелем. Марта Андреевна не пошла. Утром она объяснила это коротко:

— Это не мое дело. Мое присутствие в зале создаст ненужный оттенок. Даже если суд другой, люди все равно видят во мне судью.

— Я понимаю.

— Твоя задача — отвечать точно. Спрашивают — отвечаешь. Не спрашивают — молчишь. Смотри на судью или на своего адвоката. Не на Варвару.

— Ты сама нервничала перед заседаниями? — спросила Олеся, надевая пальто.

— В начале — да. Потом поняла: волнение не улучшает аргументы. Оно только мешает их произносить.

Заседание длилось больше двух часов. Для Олеси эти два часа растянулись так, будто время в зале суда двигалось по особым правилам. Она слышала шелест бумаг, скрип ручки секретаря, спокойный голос судьи, и каждое слово казалось важным, даже если речь шла всего лишь о порядке представления документов. Варвара Степановна сидела неподалеку, и Олеся несколько раз почти физически чувствовала ее взгляд, но вспоминала утренний совет матери и смотрела либо на Дарину Павловну, либо перед собой. По существу спор еще не рассматривали, обсуждали процессуальные вопросы, ходатайства, документы. Но Олеся заметила, как Мельник изменился в лице, когда Дарина Павловна обозначила пункт брачного договора, который затрагивал трудовые права. Варвара сидела ровно, будто ее не касалось происходящее. Роман не пришел.

— Ему правильно посоветовали не появляться, — тихо сказала Дарина Павловна, когда они вышли.

В машине Олеся позвонила матери.

— Как прошло? — спросила Марта Андреевна.

— Дарина Павловна говорит, нормально.

— Значит, нормально. Приезжай. Злата построила из хлеба и сыра что-то, что Тарас назвал архитектурным авангардом. Требуется материнское вмешательство.

Олеся улыбнулась.

— Еду.

Вечером она снова пришла к матери в кабинет. Марта Андреевна подняла взгляд от бумаг.

— Мам, я хочу сказать.

— Говори.

— Я понимаю, что «прости» не чинит десять лет. Я не думаю, что можно попросить доверие обратно и сразу получить. Я это понимаю. Но я хочу учиться. Не только профессии. Я смотрю на тебя и вижу: ты умеешь держаться так, как я не умею. Не потому что у тебя должность или знакомства. А потому что ты думаешь иначе. Я хочу понять, как.

Марта Андреевна долго смотрела на дочь.

— Это не быстро.

— Я знаю…