На юбилей муж подарил мне пустую коробку от айфона, не подозревая, чем закончится его шутка

Ключ в замке повернулся уже ближе к полуночи. Роман вошёл шумно, с запахом табака и алкоголя, бросил куртку на вешалку и удивлённо посмотрел на жену.

— Ты ещё не спишь? Ну как, прибрала тут?

Олеся сидела на кухне. Перед ней стояла чашка давно остывшего чая. Она подняла глаза, но ничего не сказала.

— Я у мамы задержался, — продолжил Роман, проходя к холодильнику. — Она вообще не понимает эти новые телефоны. Пришлось объяснять. Техника, знаешь ли, не для всех.

Он достал кусок торта, прямо стоя отломил вилкой большой кусок и довольно причмокнул.

— Неплохо. Мама, конечно, говорит, что у тебя руки иногда не туда пришиты, но торт удался.

Олеся смотрела на него молча. Он ел так буднично, будто вечер прошёл без скандала: без пустой коробки, без её слёз, без чужих неловких взглядов.

— Эй, ты чего такая? — наконец заметил он. — Только не говори, что всё ещё дуешься из-за розыгрыша. Лесь, ну нельзя быть настолько серьёзной.

— Твой розыгрыш унизил меня перед друзьями и коллегами, — тихо сказала она.

— Да брось. — Роман отмахнулся вилкой. — Немного подколол, и что? Зато эффект какой. Ты бы видела своё лицо.

— Я видела твоё, — ответила Олеся ещё тише. — Когда ты смеялся. И лицо твоей матери, когда она показывала телефон, о котором я просила тебя полгода.

Роман поставил тарелку на стол резче, чем нужно.

— Опять началось. Ты всё драматизируешь. Это была шутка. Понимаешь? Шутка. Мама заслужила этот телефон. Она меня вырастила, всю жизнь вкладывалась, образование дала. А ты что? Вечно недовольна. То телефон, то ремонт, то ещё что-нибудь.

Олеся поднялась.

— Я иду спать. С днём рождения меня.

Она почти дошла до двери, когда Роман схватил её за руку.

— Нет уж, мы договорим. Почему ты не можешь признать, что это было смешно? Почему всё превращаешь в трагедию?

— Потому что мне не смешно, Роман. Мне больно. И это уже не первый раз.

Она высвободила руку. В её голосе не было крика, но в нём появилась твёрдость, которую Роман, кажется, услышал не сразу.

— О, конечно, теперь ты будешь вспоминать каждую мелочь, — всплеснул он руками. — У тебя просто чувства юмора нет. Мама всегда говорила, что ты зажатая.

— Твоя мама много обо мне говорила, — устало сказала Олеся. — И ты всегда слушал её, а не меня.

Она вышла из кухни, оставив его раздражённо бормотать вслед. В спальне Олеся переоделась, легла, выключила ночник. Темнота не принесла покоя. Она смотрела в потолок и чувствовала, как в ней что-то медленно, без шума, но окончательно меняется. Не внезапно. Не из-за одной коробки. Это решение зрело давно, просто сегодня его стало невозможно не услышать.

Через час Роман ввалился в спальню. Алкоголь смягчил его раздражение, сделал голос вязким и почти ласковым. Он разделся в темноте, лёг рядом.

— Лесь, ты спишь?

Она не ответила.

— Я знаю, что не спишь. Слушай, ну прости, если тебе там неприятно стало. Я не хотел обидеть. Хотел, чтобы весело было. Ну не злись.

Его ладонь легла ей на плечо. Олеся не пошевелилась.

Роман вздохнул, повернулся на другой бок.

— Ладно. Как знаешь.

Через несколько минут он заснул. А Олеся лежала с открытыми глазами и представляла, как утром Ганна Петровна будет показывать соседкам фотографии с праздника, рассказывать, какой у неё щедрый сын и какая капризная невестка. Представляла, как Роман, проснувшись, снова назовёт всё шуткой. И вдруг ясно поняла: если она промолчит сейчас, подобные вечера будут повторяться снова и снова, только каждый раз ранить глубже.

Она не знала, что сделает утром. Но впервые за долгое время мысль «так нельзя» прозвучала внутри не как жалоба, а как решение…