Невесту считали непривлекательной, однако после свадьбы муж увидел её совсем с другой стороны

Вскоре в усадьбу приехала София Левицкая. Разрешения навестить брата она ждала со дня свадьбы и теперь ворвалась в тихий дом с энергией, которой ему явно недоставало. София была молода, открыта и совершенно не умела скрывать мнение, если считала его справедливым. К Мирославе она привязалась почти сразу, с яростной преданностью человека, который сам видел, как общество способно растерзать семью ради развлечения.

Во время одного визита графиня Лариса Чайка достаточно громко выразила удивление, что для такой крупной женщины вообще удаётся найти подходящие платья. Мирослава, не отрывая взгляда от чашки, спокойно ответила, что её гардероб выдерживает нападения куда лучше, чем словарный запас графини. София тут же наклонилась к невестке и спросила, было ли это оскорблением. Мирослава пояснила: лишь в том случае, если собеседница достаточно умна, чтобы его понять.

София сделала вид, что серьёзно размышляет, после чего с сожалением заключила, что меткая реплика, вероятно, пропала впустую. Мирослава снова рассмеялась, а графиня, так и не разобравшись, почему вокруг стало весело, поспешила сменить тему. Остап наблюдал за ними из другого конца гостиной и впервые видел жену не обороняющейся, а принадлежащей этому дому. Это зрелище оказалось для него важнее любого удачного светского приёма.

Свою молчаливую поддержку Мирославе оказывал и пожилой дворецкий Павло Кравченко, служивший в усадьбе ещё при Катерине. Когда Остап спросил, входил ли кто-нибудь в закрытый западный коридор без разрешения хозяйки, тот невозмутимо ответил, что ни один уважаемый член домашней прислуги такого себе не позволял. Затем многозначительно посмотрел на лежавший на подносе запасной ключ от западного коридора. На уточнение о менее уважаемых людях дворецкий сухо заметил, что именно они обычно оказываются полезнее.

Остап понял намёк и не стал требовать прямого признания. Старик много лет оберегал то, что осталось после Катерины, а теперь охранял закрытый западный коридор в доме её дочери. Письменный шкаф перевезли туда вскоре после свадьбы, как предписывало завещание. Северин не мог воспрепятствовать передаче, не вызвав лишних подозрений, и, вероятно, надеялся, что Мирослава так и не сумеет его открыть.

Постепенное возвращение Мирославы в общество не всегда проходило так легко, как встреча с графиней. На небольшом официальном ужине одна из длинных перчаток разошлась по старому шву, открыв покрытую пятном кожу руки. Разговоры вдоль стола на мгновение стихли, а затем гости принялись смотреть украдкой, будто ждали именно такой неловкости. Мирослава ощутила знакомое желание исчезнуть прежде, чем шёпот обретёт слова.

Остап ничего не объявил и не устроил показательной защиты. Он просто снял собственные перчатки, положил их рядом с тарелкой и продолжил прерванный разговор в прежнем тоне. Теперь всякий, кто хотел глазеть на открытую руку Мирославы, неизбежно видел рядом его обнажённые руки. Одним тихим движением он стёр различие, которым гости собирались её унизить.

Она запомнила этот поступок, хотя тогда не поблагодарила. Слова сделали бы жест слишком заметным, а его ценность заключалась как раз в отсутствии представления для публики. Остап не требовал от неё благодарности и не оглядывался, проверяя, оценила ли она поддержку. Он просто остался рядом.

Единственным серьёзным разладом тех недель стала ревность. Давний знакомый семьи, Богдан Ярош, во время городского приёма заинтересовался рассуждениями Мирославы о торговле и реформах. Он разговаривал с ней как с равной, а не как с необычным зрелищем, и почти час не отходил от её кресла. Остап наблюдал издалека и становился всё холоднее, хотя не желал признаваться даже себе, чем вызвано раздражение.

София после приёма заметила, что брат весь вечер выглядел недовольным. Остап сослался на погоду, но сестра напомнила: погода не держала Мирославу за руку во время беседы. Когда жена прямо спросила о его внезапной сдержанности, он не смог снова спрятаться за равнодушием. Однако Мирослава отказалась утешать его и напомнила, что брак, заключённый ради спасения поместья, не даёт мужу исключительного права на её общество.

Остап признал ревность, но не попытался превратить её в запрет. Он сказал, что не имеет права требовать больше её общества, чем она сама пожелает ему дать. Для Мирославы эта уступка означала больше, чем красивое объяснение: человек, испытывавший сильное чувство, всё равно не использовал его как оправдание власти. Она впервые поверила, что даже становящийся близким брак не обязан превращаться в новую клетку с более добрым надзирателем…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇