Ночью привезли мужа после ДТП вместе с его беременной любовницей, а свекровь умоляла спасти сына. Но унее уже была своя правда

Боли не было. Для неё это имело большее значение, чем всё, что мог бы сейчас сказать муж. Она окончательно убедилась: история закончилась не потому, что она заставила себя так думать. На месте прежнего чувства оставалась пустота, но пустота тоже когда-нибудь затягивается, как послеоперационный рубец, не лишая человека способности жить дальше.

Валентина Петровна приходила к сыну ежедневно. Никто не препятствовал ей, и пересекались они с Ларисой редко: маршруты по отделению словно сами расходились. Однажды обе оказались у сестринского поста одновременно.

— Лара, — неуверенно начала свекровь.

— Валентина Петровна.

— Я хотела сказать… Я понимаю, что он не должен был так поступать. Правда понимаю.

Лариса молча ждала.

— Но ты могла бы… — женщина оборвала себя и покачала головой. — Нет. Неважно. Я всё понимаю.

— Хорошо.

Большего Лариса и не ожидала. В семьдесят лет человек редко меняется в самой основе. Валентина Петровна не стала другой, лишь на короткое мгновение увидела то, от чего прежде старательно отворачивалась. Даже это было для неё значительным шагом.

Степан Миронович как-то догнал Ларису возле лифта.

— Можно тебе сказать одну вещь?

Он понизил голос, чтобы разговор не слышали посторонние.

— То, что ты сделала в ту ночь, смог бы далеко не каждый.

— Я выполняла работу.

— Знаю, что ты ответишь именно так. И знаю, что это правда. Но понимаю также, чего тебе стоила эта работа.

Степан Миронович помолчал.

— Спасибо.

Лариса внимательно посмотрела на него.

— Вы хороший человек. Жаль только, что так редко позволяли другим это увидеть.

Он принял замечание без обиды.

— Я слишком поздно многое понял. Но всё-таки понял.

Подошёл лифт, и они разошлись в разные стороны.

Павла выписали через двенадцать дней. За это время Лариса ещё дважды осматривала его по плану. Оба раза муж пытался перевести разговор с лечения на их отношения, и оба раза она спокойно возвращала его к показателям, назначениям и восстановлению. Дело было не в страхе перед объяснением. Всё важное уже стало очевидным, а бесконечно проговаривать очевидное Лариса не видела смысла.

В день выписки она не пришла: её присутствие не требовалось. Богдан прекрасно справился сам. Коллеги сообщили, что Павел уехал вместе с родителями, пока Лариса находилась в операционной.

Оксана Левченко провела в больнице восемнадцать дней. Беременность удалось сохранить. Перед выпиской Ирина Васильевна объяснила, что состояние ребёнка остаётся стабильным и пока причин ожидать плохого нет. Молодая женщина кивала, но, кажется, слышала не всё. В её взгляде было слишком много тревожных мыслей одновременно.

Она попросила медсестру узнать, согласится ли поговорить хирург, проводивший операцию. Олеся передала просьбу Ларисе.

— Пациентка из третьей палаты, Левченко. Уже собралась домой, но хочет вас увидеть.

— Хорошо.

Оксана стояла возле кровати в застёгнутой куртке и с сумкой в руке. Теперь Лариса ещё яснее видела, насколько она молода: двадцать семь лет, округлившийся живот под одеждой, усталое лицо после тяжёлых недель.

— Лариса Николаевна… Я знаю, что вам всё известно.

— Кто сказал?

— Павел. Мы разговаривали по телефону.

Лариса ничего не ответила.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях, — продолжила Оксана после паузы. — Наверное, подходящих слов вообще нет. Я понимаю, что вы могли отказаться и позвать другого врача. Но вы не отказались.

— В ту ночь другого хирурга, способного немедленно начать такую операцию, в больнице не было.

— Всё равно. Для меня это ничего не меняет.

Оксана опустила глаза.

— Я не пытаюсь оправдываться.

— В этом нет необходимости. Вероятность благополучного исхода для ребёнка высокая. Наблюдайтесь у акушера, соблюдайте назначения и пока не поднимайте тяжёлое.

— Спасибо, — просто произнесла молодая женщина.

— Выздоравливайте.

На этом их единственный личный разговор закончился. Лариса вышла из палаты и вернулась к стопке медицинских карт на посту. Больше они не встречались…