Ночью привезли мужа после ДТП вместе с его беременной любовницей, а свекровь умоляла спасти сына. Но унее уже была своя правда

Через три недели после выписки Павла Лариса и Павел приехали к нотариусу. Он пришёл один, Ларису сопровождал Роман Аркадьевич. Соглашение предусматривало передачу доли Павла в квартире Марьяне. Как Лариса и предполагала, он подписал все пункты без возражений.

Нотариус обстоятельно разъяснил каждое условие, указал места для подписей и собрал документы. На улице Павел остановился возле ступеней.

— Лара…

Она обернулась.

— Я хочу кое-что сказать. — Он замолчал, затем начал снова: — Понимаю, что теперь слова почти ничего не исправят. Но я наконец увидел, что делал неправильно. И как давно это началось.

— Хорошо.

— Это всё?

— А что ты хотел бы услышать?

Ответа у него не было.

— Павел, я не злюсь. Злость забирает слишком много сил, а мне жаль отдавать их прошлому. По квартире ты поступил честно, и я это ценю.

— Это не заслуга. Я сделал лишь необходимый минимум.

— Но всё же сделал. Береги себя.

Лариса взяла ключи и направилась к машине. Она не обернулась не из принципа — просто за спиной больше не оставалось ничего, ради чего стоило бы остановиться. Дома её ждала Марьяна с чайником, а в любой момент мог позвонить Богдан по поводу одного из пациентов. Жизнь продолжалась и наконец принадлежала ей самой.

В декабре Лариса переставила мебель в гостиной. Символического смысла она в этом не искала: диван давно стоял неудобно относительно окна, но раньше руки до него не доходили. Марьяна молча помогала тащить тяжёлый угол, затем отошла к двери и оценила результат.

— Так лучше.

— Гораздо лучше.

Больше они о переменах в доме не говорили. Дочери вообще не требовались длинные объяснения. Она не устраивала демонстративных сцен, не расспрашивала мать об отце и не доказывала, на чьей стороне находится. Продолжала учиться, читать и делать домашние задания по видеосвязи с подругой Вероникой.

Однажды Павел позвонил Марьяне. Они разговаривали около двадцати минут. После девочка пришла на кухню и налила воды.

— Он спрашивал, можно ли встретиться во время каникул.

— Решать тебе.

Марьяна немного подумала.

— Наверное, можно. Он ведь неплохой. Просто…

— Просто, — повторила Лариса.

Этого оказалось достаточно.

Декабрь в отделении выдался напряжённым. Дежурства сменяли плановые и экстренные операции. Богдан уверенно продвигался в ординатуре, и через полгода уже можно было обсуждать самостоятельную практику. На одном из разборов Лариса сказала ему об этом прямо, не превращая оценку в торжественную похвалу. Высокий, обычно невозмутимый молодой врач едва заметно покраснел.

О разводе коллеги знали. В больнице личные новости распространяются быстро, даже когда никто специально их не рассказывает. Но коллектив был хорошим: люди понимали, что у каждого за спиной существует собственная жизнь, куда нельзя входить без приглашения.

Олеся однажды принесла Ларисе кофе с небольшой запиской: «Вы лучший хирург из всех, кого я знаю». Та прочла, аккуратно сложила листок и убрала в карман. Не потому, что слова были безразличны. Иногда важное лучше не выставлять напоказ.

Ирина Васильевна как-то задержалась в ординаторской после консультации.

— Я всё думаю о той ночи. Ты невероятно сильная.

— Мы обе тогда не спали и сделали необходимое.

— Я говорю не только о работе…