Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

На следующий день в цеху я сделал три вещи.

Первую — во время короткого перерыва. Данило стоял у окна, курил самокрутку и смотрел во двор так, будто там могла открыться дверь, через которую его выпустят раньше срока. Я подошел сбоку, не перекрывая ему пути, и сказал тихо:

— Сегодня, когда Дед поведет Луценко в умывальную, задержись поблизости. Если услышишь, что все идет плохо, выйдешь и позовешь дежурного. Скажешь только: шум. Больше ничего.

Данило резко повернул голову. В его глазах вспыхнул испуг, а за ним — попытка злости.

— Ты кто такой, чтобы мне указывать?

— Никто, — ответил я. — Просто подумай о матери. Она ждет тебя домой живым, а не с новым сроком за то, что случилось в углу, где случайно не работает камера.

Он побледнел. Я увидел, как слова дошли туда, куда должны были. Не в гордость, не в страх перед Бароном — глубже.

Вторую вещь я сделал у станка. Точнее, подготовил заранее. Приводной ремень был закреплен достаточно плохо, чтобы сойти при нагрузке, если слегка помочь. Я помог. Когда станок заскрежетал и остановился, мастер смены, прапорщик Рябчук, выругался, позвал помощника и задержал людей на полчаса, пока устраняли поломку. Полчаса не спасали Павла, но сдвигали распорядок. А сдвинутый распорядок ломает привычные планы лучше, чем прямая драка.

Третью вещь я сделал в переходе между цехом и столовой. Строй на несколько секунд сжался в узком коридоре, где камеры не было. Я как будто споткнулся и плечом задел Тура. Он повернулся, огромный, недовольный, готовый одним взглядом поставить меня на место.

Я произнес так тихо, чтобы услышал только он:

— Извини. И передай Барону: зря он лезет к парню из карантина. Сверху на того уже смотрят. Надзорники, старое дело, свидетели. Если с Луценко что-нибудь случится до суда, копать будут не яму, а всю зону. Последним рядом с ним окажется кто? Не ты же.

Я ушел в строй, не дав ему ответить.

Это была ложь. Никаких надзорников, следивших за Павлом именно в этот момент, я не знал. Но ложь, брошенная в нужное место, может стать временной броней. Тур не боялся боли. Он боялся нового дела. У него уже был тяжелый срок, и перспектива оказаться крайним из-за чужого приказа должна была заставить его подумать.

Вечером барак вернулся позже обычного. Дед подошел к Барону, кивнул в сторону Павла. Тот сидел на краю шконки, сжав колени, и выглядел так, будто не спал неделю. Барон посмотрел на него, потом на Тура. Тур сказал ему что-то очень коротко. Лицо Барона не изменилось, но я увидел, как он сделал расчет.

— Завтра, — бросил он.

И отвернулся.

Умывальная в тот вечер осталась пустой. Я выиграл один день. Не больше. А еще я понял: Барон теперь будет искать источник слуха. И если он дойдет до того, кто столкнулся с Туром в коридоре без камер, этот один выигранный день начнет стоить мне намного дороже…