Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Записка сработала быстрее, чем я рассчитывал.

На следующий день, около обеда, в швейный цех вошли сотрудники. Впереди шел майор Клименко, рядом — незнакомый офицер, за ними двое контролеров и собака. Люди за станками сразу притихли. В местах, где все привыкли притворяться, что ничего не происходит, внезапная тишина всегда громче крика.

Они прошли прямо к кладовой в торце здания.

Решала находился в цеху. Я видел, как с его лица уходит цвет. Он сделал вид, что ему нужно к другому станку, потом к двери, потом просто попытался выйти. Его остановили спокойно, без шума, но так, что всем стало ясно: выйти он уже никуда не выйдет.

Через десять минут из кладовой вынесли коробки, накрытые плотной тканью. Позже я узнал, что нашли четыре телефона, вещество, три самодельных ножа и металлический контейнер с бумагами. Эти бумаги оказались важнее ножей. В них были копии материалов, связанных со старым делом Тараса, тем самым, из-за которого Павло должен был выступать свидетелем. Еще позже стало понятно: нитки от этих бумаг тянулись гораздо дальше, чем барак, цех и даже колония.

Омельченко отстранили к вечеру. Решалу увели в штрафной изолятор, а потом его материалы передали следствию. Два человека из ближнего круга Барона исчезли из жилой зоны за один день.

Вечером Барон сидел в своем углу. У авторитетов в бараке всегда есть отдельная территория, хотя на бумаге все равны: занавеска, лучший матрас, столик, место, куда остальные не заходят без приглашения. Он молчал. Дед говорил ему что-то на ухо, но Барон не отвечал.

Потом он поднял взгляд и провел им по бараку. Медленно. Не как человек, который ищет виновного в толпе, а как охотник, проверяющий траву перед выстрелом. На мне взгляд задержался на долю секунды дольше, чем на соседях. Я сидел, пришивая якобы порванный рукав робы. Иглу мне разрешили взять из цеха, чтобы починить личную вещь. Шил я нарочно неровно, криво, медленно — как бывший охранник, который с ниткой дружит плохо. На самом деле в полевых условиях я мог бы зашить рану быстрее и чище, чем этот рукав.

Барон перевел взгляд дальше.

Ночью я снова не спал. Около двух часов заметил движение у двери. Человек Барона по прозвищу Писарь тихо вышел и направился к хозяйственному двору. Из окна у моей шконки было видно, как он подошел к ограждению и через щель передал кому-то маленький сверток. Значит, даже после Омельченко у Барона оставались каналы. Он был ранен, но не ослеплен. И именно раненые люди иногда бьют быстрее, чем здоровые…