Обычная просьба тёти Гали перед сном стала началом истории, которую я до сих пор не могу забыть

Молодое тело требовало ответа, а жизнь, как назло, продолжала оставаться тесной, стыдливой и неудобной.

В тот день я остался дома один. Мать уехала с самого утра по делам в соседний город, сказала, что вернётся после обеда. Брат с сестрой выпросились к озеру — плескаться в тёплой мелкой воде, пока жара не стала совсем невыносимой. Дом будто впервые за долгое время принадлежал мне одному. В комнатах было тихо. За окном жужжали мухи, где-то неподалёку лениво постукивал топор, а из-за забора доносились голоса соседок.

Я сначала ходил из угла в угол, пил воду из кружки, перелистывал старый журнал, пытался занять руки чем-нибудь полезным. Но мысли всё равно возвращались к той девушке у озера, к её губам, к тому робкому поцелую. В конце концов я лёг на кровать, хотя в комнате было душно, прикрылся простынёй и позволил себе то неловкое уединение, о котором в приличных разговорах не упоминают.

Мне казалось, что я в полной безопасности. Дверь в дом была прикрыта, но не заперта. В нашем посёлке вообще редко запирались днём: кто-то мог зайти попросить соли, передать весточку, позвать помочь. Но я об этом не подумал. Вернее, подумал слишком поздно.

Когда в сенях хлопнула дверь, я словно провалился в ледяную воду.

Я не успел ни вскочить, ни отвернуться, ни привести себя в порядок. В комнату вошла тётя Оксана.

Мы знали её всю жизнь. Она жила на соседней улице, ближе к опушке, в том самом доме, к которому я теперь хожу как к месту давнего греха и давней нежности. Для нас, детей, она всегда была просто тётей Оксаной: вдовой, хозяйкой, женщиной с сильными руками, быстрым смехом и таким взглядом, от которого даже взрослые мужики иногда начинали говорить тише. Её сын Назар был старше меня всего на год и тогда служил далеко от дома. В детстве мы с ним иногда играли, иногда дрались, иногда делили какие-то мальчишеские тайны. И именно поэтому всё случившееся потом стало для меня ещё более мучительным.

Оксана остановилась у порога. На её лице сначала мелькнуло обычное удивление человека, который вошёл не вовремя. Потом она всё поняла. Мне показалось, что за эти несколько секунд я успел состариться от стыда. Сердце билось так громко, будто она могла его слышать. Простыня казалась тоньше паутины. Я лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал себя не взрослым учеником-водителем, а пойманным на глупости мальчишкой.

Она же, наоборот, быстро справилась с растерянностью. В её глазах появился тот самый лукавый огонёк, из-за которого она казалась одновременно строгой и насмешливой…