Обычный приём у врача неожиданно превратился в тревожную историю после слов 70-летней женщины…

— Беги за Нюрой! — Вера сама не узнавала свой голос. — Бегом!

Фёдор рванулся к дверям. Без шапки, без тёплой куртки, в чём спал. Мороз ударил по лицу, снег хлестнул горизонтально. Метель.

Но до Нюриной избы было всего три дома. Он бежал, проваливаясь в сугробы по колено, и колотил в дверь так, что затрещал косяк.

Нюра открыла через секунду, будто и не спала. Или проснулась от первого удара, как просыпаются люди, привыкшие к ночным вызовам.

— Верка? — спросила она одно только слово.

— Да. Плохо. Очень.

Нюра схватила свой узелок. Он всегда стоял у двери — собранный, готовый. Тетрадка матери, чистые тряпки, нитки, иголка, бутылка крепкого домашнего спирта. Она накинула зимнюю куртку и побежала за Фёдором.

Когда Нюра вошла в дом Лапиных, Вера лежала на кровати, скрючившись. Простыня под ней стала алой. Лицо было белее снега за окном.

Нюра действовала быстро. Руки — на живот. Ребёнок жив, толкается. Но лежит неправильно: поперёк, головой вбок. Родовые пути не раскрылись как положено, и при этом внутри что-то пошло не так. Что-то порвалось.

Силы покидали Веру с каждой минутой.

Нюра знала: естественным путём этот ребёнок не родится. Она видела подобное у коров и знала, чем это заканчивается, если не вмешаться. У коровы два выхода: ждать ветеринара или потерять и мать, и детёныша. Ветеринара в Кедровке не было. Настоящего врача — тем более.

Она выпрямилась и посмотрела на Фёдора, который стоял в дверях, большой и потерянный.

— Поставь воду. Много. Самую большую кастрюлю. На огонь. Быстро!

Фёдор не спросил зачем. Метнулся к печи. Угли ещё тлели. Он бросил растопку, раздул огонь, подкинул дрова, грохнул на плиту тяжёлую кастрюлю.

Нюра повернулась к двери. Через улицу стоял дом Зои, самой толковой женщины в деревне.

— Зойка! — крикнула Нюра в метель, и ветер понёс её голос. — Зойка, вставай! Бери чистые тряпки, всё, что есть! Сюда! Быстро!

Зоя явилась через три минуты: растрёпанная, с охапкой чистых полотенец. Взглянула на Веру и зажала рот рукой.

— Молчи, — приказала Нюра. — Поможешь мне. Держать будешь.

Нюра стояла посреди дома: семнадцатилетняя девчонка с косой, в наспех накинутой куртке, с тетрадкой покойной матери в побелевших пальцах.

Перед ней — двадцатилетняя женщина, которая теряла силы с каждым ударом сердца. Внутри — живой ребёнок, который не мог выйти на свет сам. За стенами выла метель. До ближайшего врача — восемьдесят километров непроходимого снега. Телефона в деревне не было. Связи не было. Никто не придёт. Никто не поможет.

Нюра раскрыла тетрадку на последней странице, той самой, обведённой двойной рамкой. Прочитала. Закрыла глаза. Открыла.

Потом подошла к столу и взяла самый большой кухонный нож. Тот, которым Фёдор разделывал дичь. Широкий, тяжёлый, с деревянной ручкой.

Она опустила нож в кипящую воду.

Фёдор увидел нож — и всё понял. Его качнуло. Он схватился за дверной косяк.

— Нюрка… ты… ты что?